– Альбан Ранну, – ответил Верден. – Дома его не оказалось, он в поте лица трудился у себя в автомастерской, ворча что-то себе под нос. Мой вопрос о том, как он провел вечер среды, привел его в бешенство. Он уже давно возится с «этой проклятой тачкой», день за днем, включая воскресенье, и по вечерам тоже. Ему надо доделать ее к завтрашнему дню, ему хорошо доплатят, если он сдаст ее под ключ, в полном порядке и точно в срок. Я попытался его умаслить, спросил о неполадках, а он ответил: «Да вся эта тачка, черт бы ее побрал, – сплошная неполадка! Ей больше двадцати лет, этой развалюхе, и держат ее на улице, так что можете себе представить, сколько с ней возни!» Он, конечно, мог выставить время на таймере, чтобы включить свет, но, честно говоря, мне показалось, что ему можно верить.
– Ни мотива, ни прямых улик – и так у всех, – вздохнул Маттьё. – Но трое помечены красным, четверо в непонятной ситуации, разве что Ранну вне подозрений.
– У Керуака может быть мотив, – предположил Беррон. – Он одинок, обижен на жизнь, чувствует себя неполноценным, униженным, а потому мог взбунтоваться и, пожелав отыграться, начать убивать.
– Я должен все это обдумать, – подвел итог Адамберг, встал из-за стола и спрятал блокнот в карман старой черной куртки.
Все, кто был знаком с Адамбергом, знали, что для него «обдумывать» означало не сидеть за столом, подперев голову рукой, а медленно гулять и позволять разнообразным мыслям, не сортируя их, плавать наперегонки, сталкиваться, сбиваться в кучу и рассеиваться в ритме его неспешного шага – словом, делать что им вздумается. Как и любой полицейский, он, разумеется, запоминал все факты и свидетельства. Иногда их оказывалось достаточно, чтобы определить виновного и закончить дело. Такой была история с убийством пяти девушек, и хотя факты долго упрямились, именно материальная улика вывела на преступника. Но когда прикладные элементы упорно сопротивлялись и не желали указывать на конкретного человека, выбора не было, и оставалось только погрузиться в мир свободных фантазий и связанных с ними разрозненных мыслей, зарывшихся в ил, и заставить их всплыть на поверхность, ускорить их рождение. Другого способа он не знал.
«Сердечный», «открытый», «доброжелательный». Ему казалось, он никогда не слышал, чтобы эти слова так много раз повторяли за такое короткое время. Жоан, например, проявил сердечность, преподнеся Ретанкур букетик фиалок. Боже мой, где убийца мог спрятать перчатки? И пластиковые пакеты, которыми обматывал обувь? На следующий день после убийства Гаэля Маттьё и его люди задержали мусоровозы и обыскали пятьдесят ближайших общественных помоек, но все напрасно. Наверное, этот тип спрятал перчатки и пакеты в карманы и отмыл, вернувшись домой. А может, он обматывает рукоятку ножа тряпкой и потом сжигает ее.
В начале девятого, совершив длительную прогулку без всякого толка и отдохнув на берегу реки, где он снова держал ноги в воде, Адамберг двинулся к трактиру и услышал гул голосов, который усиливался по мере приближения к заведению Жоана. Комиссар резко остановился. Он совершенно забыл, что в тот день в трактире праздновался день рождения хозяина. Жоан устроил частную вечеринку и пригласил шестьдесят гостей – столько вмещал зал. Адамберг не позаботился о подарке, он не знал почти никого из приглашенных и вообще старался избегать подобных мероприятий, шумных и многолюдных, где гости, собравшись густой толпой, обмениваются сто раз повторенными, заученными словами, сдобренными алкоголем. Эти бурные шумные вечеринки неизвестно почему навевали на него тоску. Им овладело желание сбежать – он нередко так и делал, – но он не мог так поступить с Жоаном. Сейчас он войдет в трактир, поприветствует хозяина, так чтобы люди заметили его присутствие, потом снова пойдет бродить и будет время от времени возвращаться на праздник.
На тротуаре и на мостовой перед рестораном толпилось множество людей, и невозможно было разобрать ни слова. Адамберг проскользнул в зал, где пахло потом и спиртным, ему удалось привлечь к себе внимание Жоана, и он бодро ему помахал. Выполнив свой долг, он протиснулся между гостями и снова отправился гулять по старым улочкам, более пустынным, чем обычно, по случаю праздника. Он подумал о своем ежике: этим утром ветеринар сообщила, что он вне опасности. Адамберг улыбнулся при мысли, что
– Доктор сейчас будет, держитесь, – сказал он.
Раненый с видимым усилием попытался говорить, и Адамберг включил на мобильнике режим диктофона.
– Негодяй, обманщик, лжец… Это был не… Это был тот… Это был… бриан… Предупредите доктора… Скорей…
