Единственное, что он смог сделать, – это молча вернуться на свое место, за стол. Он все испортил и до того на себя злился, что даже забыл про убийство. К чему слова? Как бы он ни извинялся, Адамберг все равно его не простит. В этом он ошибался. Комиссар снова порылся в кармане и достал сигарету, такую же мятую, как предыдущая, и заботливо расправил ее, медленно разглаживая пальцами. Потом повернулся к Маттьё и, уставившись на него непривычно пронзительным взглядом, протянул ему сигарету и поднес горящую свечу. Маттьё выдержал его взгляд, медленно кивнул и зажег сигарету. Все было сказано, и Маттьё почувствовал, как его тело расслабляется, а в сознании зреет восхищение. Мог бы он сам так поступить? Он в этом сильно сомневался.
– Жоан, если еще не слишком поздно, я бы поужинал, – сказал Адамберг, и Жоан мигом умчался на кухню.
– До меня по-прежнему не доходит, что означает эта история с яйцом, – нахмурившись, проворчал Беррон.
– Само по себе яйцо не имело никакого смысла до тех пор, пока ситуация не изменилась, – ответил Адамберг, – теперь мы знаем, что он сказал «брион».
– Он хотел сказать «эмбрион»! – внезапно воскликнул Верден.
– Так оно и есть, Верден.
Жоан принес блюда и тарелки: еды у него осталось столько, что можно было накормить человек двадцать. Он подготовил к празднику поистине королевский буфет, и полицейские с аппетитом накинулись на угощение. Меркаде попросил двойной кофе.
– Теперь остается всего лишь понять, почему он раздавил эмбрион в руке мэра, – проговорил Ноэль с набитым ртом.
– Возможно, этот уничтоженный эмбрион указывает на аборт. Что еще это может быть? – предположил Адамберг.
– Ничего, – согласилась Ретанкур. – Это действительно значит «аборт».
– Наконец у нас появилась ниточка, потянув за которую мы определим мотивы убийцы, – сказал Верден. – Дело об аборте.
– Но о каком? – спросил Адамберг. – Легальном? Подпольном? Об одном? Или нескольких? Или о самом принципе вообще? В любом случае это дело непосредственно касается убийцы, это совершенно точно. Предположим, что он лишился будущего ребенка, плода, зародыша, но почему тогда его ярость привела к убийству именно этих людей – Гаэля, Анаэль и мэра? Потому что они намеренно «раздавили» этот эмбрион? Если он потерял ребенка, которого ждал, и до сих пор от этого не оправился, его гнев мог обрушиться на тех, кто намеренно пошел на аборт, – на мужчину, заставившего женщину избавиться от ребенка, на женщину, самостоятельно на это решившуюся. Можно представить себе, чтобы мэр или Гаэль сделали женщине ребенка и сохранили это в тайне? Почему нет? Удивительно, что мэр употребил именно слово «эмбрион», а не «плод», или «зародыш», или «ребенок». Возможно, в этом есть какой-то смысл.
Неспешно жуя, Адамберг наблюдал за Берроном: лицо у него съежилось, он сгорбился. Может, он был против абортов, или эта тема просто ему не нравилась.
– Это позволяет предположить, что аборты были подпольными, – заметил Вейренк.
– Точно, – согласился Меркаде. – Представим себе, что у мэра была связь, по-видимому тайная, и его подруга забеременела. Он прекрасно понимал, что об этом скоро догадаются, всё разнюхают, и по Лувьеку поползут сплетни. Визит к врачу и пребывание в клинике увеличат вероятность того, что правда выйдет наружу. В случае с мэром легальный аборт обернулся бы скандалом.
– А Гаэль? – обратился Адамберг к Маттьё. – Ты мне говорил, что он женат.
– Да. Я его жену не знаю, но, по словам Жоана, она очень мила и по-прежнему красива. Однако это не помешало Гаэлю завести любовницу.
– Притом что денежки-то принадлежат его жене, – вмешался в разговор Жоан. – Она их унаследовала от отца. Чем и объясняется тот факт, что, с учетом моих особенных тарифов, Гаэль мог себе позволить так часто здесь ужинать – ужинать и пить. И не только сидр. Поэтому аборт, сделанный в открытую, для него был совершенно исключен, вы же понимаете. Его любовница должна была сама, как говорится, уладить неприятности.
– Жоан, мы без стеснения говорим всё при вас, – повернулся к нему Адамберг. – Маттьё сказал, что вы могила. Наш уговор все еще в силе? История о яйце не просочится наружу?
– Ни об одном осколке скорлупы.
– Спасибо, Жоан. А вы, случайно, не знаете тех, кто… улаживает неприятности?
– Я съела бы еще порцию вашего кроличьего паштета, – сказала Ретанкур.
– Уже несу, Виолетта. Которые улаживают неприятности? Ходят слухи, что их немало, они есть и здесь, и в Сен-Жильдасе, и в Комбуре. Но мне не хотелось бы сообщать имена, поскольку я ни в чем не уверен.
– Можно начать с визита к Гвенаэль, – предложил Вейренк. – Может, ее кузина сделала аборт, когда была совсем юной и еще жила у тетки.
– Но все это никак не объясняет первые слова мэра: «Негодяй, обманщик, лжец», – задумчиво произнес Адамберг. – О ком он говорил? Конечно же, об убийце. Который много лет водил за нос весь Лувьек. Но каким образом? Жил под чужим именем? Зачем? Чтобы избежать наказания за преступление, совершенное в другом месте?
