– Он самый. Высокий, мощный. Нам было лет по двенадцать-тринадцать, мы, хвастунишки, поспорили, что перебежим через поле, чтобы срезать путь. Подумаешь, он ведь пасется на другом краю, вдалеке. Мы перемахнули через ограду, помчались наискосок, пробежали метров двадцать. Он хоть и был далеко, но все равно поднял голову и не очень быстро, но решительно ринулся на нас. Мы чуть не померли со страху. Я на бегу тебе кричал, что быки плохо умеют поворачивать и что надо бежать зигзагами к ограде. Но куда там! Ты остановился как вкопанный и протянул к нему руку.
– Теперь вспомнил, – прищурившись, отозвался Адамберг и улыбнулся. – Но без подробностей.
– Все просто. Я спрятался у тебя за спиной, бык затормозил прямо перед тобой и опустил голову, мотая ею из стороны в сторону и раздувая ноздри.
– Дурной знак, – заметил Адамберг.
– А ты и с места не сдвинулся и все тянул к нему руку, раскрыв ладонь. Он дважды поднимал морду и дважды опускал ее в траву. Он смотрел на тебя своими выпуклыми глазами и шумно дышал, у него изо рта капала слюна, и у меня от страха подкосились ноги. Когда я собрался с силами и встал, бык…
– Корнель! – воскликнул Адамберг. – Его звали Корнель!
– Да, Жан-Батист, точно. Когда я решился встать, он сосредоточенно облизывал огромным фиолетовым языком твой палец, потом второй, потом всю ладонь, и с нее стекала слюна. Мы медленно отступили к ограде…
– …до которой он нас любезно проводил…
– …и выскочили на дорогу…
– …вдоль которой он шел вслед за нами. Луи, что ты хочешь сказать своей историей про быка?
– Что нам пришлют людей.
– Представим себе, что министр это сделает, будь он хоть ребенком, хоть быком. Наша восьмерка плюс еще сорок два человека Маттьё должны обеспечить контроль над Лувьеком, а порядочное количество вновь прибывших выставит посты наблюдения, заблокирует городок по периметру – мне это вовсе не улыбается, но иначе никак – и получит приказ проверять документы у всех покидающих Лувьек или прибывающих в него.
– Способ радикальный, но эффективный, – одобрила Ретанкур. – Город не просто будет кишеть полицейскими, но и все перемещения будут фиксироваться. Начнется бунт, мятеж.
– По этому поводу Данглар прислал мне цитату, – сообщил Адамберг. – Он постоянно мне их отправляет. Ага, вот она: «Бретань, край вечных мятежей и невероятных расправ»[8].
– Красиво, – заметил Вейренк. – Он тебе написал, откуда это?
– Можно подумать, ты не знаешь Данглара. Это Александр Дюма, из… погоди… из «Регентства» 1849 года. Ты читал?
– Признаюсь, не читал.
– Вы ошибаетесь, – вмешался Жоан. – Я слышу все, что тут говорят. Люди боятся, и с каждым днем все больше. Они будут в восторге, когда почувствуют себя защищенными.
Маттьё погрузился в расчеты, потом положил калькулятор на стол.
– Чтобы надежно взять Лувьек в кольцо, – объявил он, – то есть поставить минимум одного человека на сто метров, нам понадобятся дополнительно шестьдесят два полицейских. Это немало, Адамберг.
– Без обид, – проговорил Беррон. – Вы и правда думаете, что от этого огромного количества будет толк?
– Мы устроим на него облаву на его собственном поле, – сказал Адамберг. – А ему нужно убить еще одного человека, чтобы закончить свою миссию. Рассчитывать на его терпение? Не стоит. Ведь он не будет знать, сколько продлится наблюдение и сколько ему придется ждать, чтобы приступить к последнему акту очищения. Очень трудно пережить любую внезапно возникшую неопределенность, препятствующую реализации планов. Нет, его терпению быстро придет конец. Он должен убить, он хочет убить. И чтобы удовлетворить это стремление, он придумает план и допустит ошибку, которую лучше не допускать. Если его будущая жертва живет в Лувьеке, он, даже будучи взаперти, все равно отважится на убийство. Если жертва находится за пределами Лувьека, убийца наткнется на заградительный кордон. Он будет вынужден при входе и выходе сообщать свое имя и выдаст себя.
– А если он решится убить человека средь бела дня, в Лувьеке или где-то еще? В обеденное время? После полудня? И пройти через оцепление, словно идет на работу, как обычно? – спросил Беррон. – Он ведь однажды убил, когда только начинало темнеть и было еще довольно светло.
– Нет, – отрезал Жоан, решительно тряхнув головой. – Ему кое-что необходимо: пустые улицы. Сейчас здесь далеко не только местные, туристический сезон в разгаре, улицы заполняются людьми с самого утра. Лувьек, если приглядеться, очень старое, хорошо сохранившееся историческое место, настоящий город-музей.
– Его даже собираются включить в список охраняемых памятников, – подтвердил Маттьё.
