– Она умудрилась скрыть беременность от отца, и когда он узнал, я уже появился на свет. Он хотел убить меня, но его сестры и мой брат не дали ему это сделать. Тогда… он сказал матери поступать как хочет и больше никогда не приближался к ней. А мама была счастлива, потому что у нее родился я, и вместе с братом они окружили меня заботой. Словно пытались восполнить то, что отец забрал у них когда-то давно. А потом… ты уже знаешь. Отец решил, что я более талантлив, нежели братец, и хотел сделать меня наследником, если бы не моя травма и последующее превращение в дурачка.
Мира неловко кивнула. Она краем глаза смотрела на профиль вулстрата и, хоть он улыбался, понимала, что эти воспоминания были для него чересчур болезненными.
– Когда все это случилось, отец наконец-то рассказал матери причину, по которой он хотел убить меня, когда я только родился. Оказалось, что к моменту становления у нового главы не должно остаться живых братьев, которые могли бы устроить междоусобицу. Отец тоже в свое время убил своих младших братьев. Узнав это, матушка собрала вещи, схватила меня и увезла обратно в то поместье, чтобы защитить от подобной судьбы… но в итоге мы прожили так с ней всего пару месяцев. Пережив столько горя, она быстро зачахла и умерла у меня на руках. В поместье, в котором не было даже прислуги. Я просидел около ее тела три дня, пока не приехал брат и не увидел труп матери.
К этому моменту из глаз Миры уже пошли слезы. Она даже не догадывалась, через что ему пришлось пройти в детстве. Девочка протянула руку и ухватилась за рукав его водолазки.
– Вольфганг, как же ты?..
– Преодолел это? – улыбнулся он. – Мама рассказала, и я все понял. Да и я знал о ее состоянии – пусть и притворялся дурачком, но все же умным был. Конечно, было тяжело. Особенно потом, когда отец заставил меня жить в этом же поместье. Но… я всегда чувствовал присутствие матушки в моей жизни. Наверное, именно из-за нее я стал помешан на красоте и ногтях.
Он уставился на банку, которую всегда носил за пазухой.
– Мама так сильно любила меня, что никогда не выкидывала отстриженные ногти или волосы. Все хранила и говорила, что эти вещи – доказательство того, что я существую. А еще она, хоть и не обладала той красотой, какая была у моих тетушек, все равно заботилась о своем лице и даже в шестьдесят выглядела молодой, даже без иллюзорных заклинаний. Хотя… к моменту смерти она очень сильно осунулась…
Видимо, он снова вспомнил мертвое лицо матери.
– Когда брат приехал через семь лет, чтобы забрать меня обратно, я понял, что отец тоже захворал. Братец верил, что теперь у нас все будет хорошо и что предписания семьи не смогут разрушить последнюю оставшуюся в нашей семье искреннюю связь. Но в итоге… появилась байка о Кровавых Когтях и целый год смуты.
Вольфганг затих, видимо, закончив свой рассказ.
Мира все еще молчала, и он поспешил успокоить ее:
– Малышка, только не плачь, ладно? Я рассказал о себе лишь для того, чтобы выговориться. Мне не нужна жалость.
Однако та лишь повертела головой.
– Я… правда ценю, что ты рассказал мне о таком… личном моменте. Мне сложно понять, что ты чувствуешь… хотя твое отношение к отцу мне вполне знакомо.
– У тебя тоже суровый отец? – спросил он. Мира же как-то странно уставилась на свои руки.
– Я не помню.
– Что? – ошарашенно спросил Вольфганг.
– Я не помню… В моем сердце есть страх по отношению к нему, но я не помню даже, как он выглядит. Я мало что помню до момента, пока не оказалась в древнем лесу, почему-то все мои воспоминания обрывочны, и мне сложно понять, что из них что…
– Ты поэтому никогда никому не рассказывала о себе? – спросил он. Она кивнула.
– Все, что я помню, – это то, что я долгое время находилась в темноте… и кто-то использовал меня для каких-то экспериментов. Но потом все как в тумане. Обрывки каких-то видов нейтральных земель и непонятное отношение к своей семье. Иногда мне кажется, что я не та, за кого себя выдаю… словно я не Миранна, не обливи, словно человекоподобное существо, созданное искусственно. Я не помню, как обучилась магии и кто научил меня читать и писать… Кто я вообще такая?
Из ее глаз снова пошли слезы. Вольфганг же нахмурился и сжал руки.
– Я не знаю, кто посмел держать тебя в подобном месте и использовать для экспериментов, но я лично разорву их на части.
Он сел на колени перед ней и аккуратно взял ее руки в свои.
– Малышка. Помнишь, что я сказал раньше? Я хочу, чтобы другие судили обо мне не по внешности или истории моей семьи, а по тому, какой я есть. И на тебя это тоже распространяется. Неважно, обливи ты или же, как сама говоришь, искусственно созданное существо. Для меня ты будешь все той же постоянно краснеющей малышкой, которая оказалась в таком интересном путешествии и встретила тех, кто любит тебя такой, какая ты есть.
Девочка заплакала, и Вольфганг поспешил обнять ее, накрыв сверху и прижав к груди.
– Все будет хорошо. Ты узнаешь правду о себе, когда придет время.
Пока они говорили, за дверью, прислонившись к стене, стояла Мия, молча уставившаяся с меланхолией в пол.
