— Служи нашей державе и великому государю, Давыд Васильевич, это и есть главная награда. А в остальном сочтёмся — ты ведь тоже меня многажды жаловал, ничего не требуя взамен.
Князь покивал головой, а я тоном заправского врача порекомендовал:
— Отправляйся, Давыд Васильевич, как собирался домой. И не откажи в милости: дома полежи спокойно хотя бы пару часов. Если поспишь, будет ещё лучше. И передавай мой поклон Радмиле Егоровне, и внучкам своим, Настюше и Алёнушке. Пусть ждут от меня подарок, когда я к тебе приду в гости.
Растроганный князь уехал.
Удалось внедрить паровики! С плеч свалилась как бы не целая гранитная гора, давившая меня в течении последнего года. Да, года! День в день, год назад, 17 августа я получил от Давыда Васильевича приказ создать паромобиль, и вот сегодня состоялись, что называется, государственные испытания, совмещённые с госприёмкой. Отстрелялись. Слава богу.
Выстроив личный состав я объявил, что пушкари будут поощрены по своему ведомству, а за участие в показе вручил каждому участнику бронзовый значок в виде тягача. Орлику, мастерам и машинистам было объявлено о приглашении в Кремль на награждение, что было встречено криками ура и прочим ликованием, а затем я откланялся и отправился домой. Вообще-то я хотел заехать с Астре, да вот незадача, со мной увязался отец Савл. Ну не со святым старцем же ехать к бляди? Хотя, если задуматься, за время военной службы и боевых походов сам отец Савл в таком участвовал, что… Нет, это дело прошлое, да и его личное, так что домой.
Мы с отцом Савлом уселись в кабриолет, а Денису пришлось ехать верхом, заодно и управляя упряжкой.
— Что ты помнишь о своей родине? — задал мне неожиданный вопрос отец Савл.
Да… Что я помню о своей родине? Моя Родина — СССР, и я помню свободных, счастливых людей, уверенных в будущем, уже несколько поколений не знающих войны, голода, несправедливости, моровых поветрий, злобы и алчности. Я помню, что моя Родина стала примером для всего мира в деле облегчения участи трудящихся людей. Это моя Родина первой ввела восьмичасовой рабочий день и трудовую пенсию. Это моя Родина первой дала образование всем без исключения своим детям. Это моя Родина дала настоящую, а не рекламную возможность любому своему сыну и дочери реализовать себя в любимом деле. Но я плохой сын своей Родины. Когда моя Родина заболела, я не встал на её защиту, не объединился с другими сыновьями и дочерями моей Родины, и не уничтожил гнусную плесень, что поселилась и развилась вокруг и среди нас. И я помню Родину такой, какой она стала: распад, несвобода, ложь, разврат, бессмысленная, животная жизнь, гонка за рублём, всеобщее отупение моих братьев и сестёр, и винить их за это я не могу: о чём может мечтать человек, живущий ради того чтобы работать, и работающий чтобы не сдохнуть, который до рвоты боится потерять работу, и потому позволяет себя унижать подонкам на руководящих должностях? Дети, у которых нет будущего, люди, теряющие человеческий облик… Это тоже моя Родина. Та, из которой я попал сюда. И переиначить хоть что-то я не смогу, даже если бы и захотел: я в совсем другом времени и пространстве.
— Почему ты плачешь? — сухая старческая рука легла мне на плечо — Расскажи мне о том, сыне.
«У вас проблемы, вы хотите поговорить о них?»
Не хочу. Меня пугает монастырский подвал и бессмысленные мучения, которые закончатся дурацкой смертью.
«Подох Максим, да и хер с ним».
Я уж лучше обойдусь естественной смертью, или той, которую выберу сам.
— Прости, отче. Этот год я работал на износ, чтобы дать великому государю новое средство для войска. То был тяжёлый год, но я сделал своё дело, за что сегодня от царя получил в числе прочих великое звание слуги государева. Это слёзы облегчения, батюшка.
Ни к чему тебе знать мои тайны, старик, я навру тебе и в простом разговоре и на исповеди, поскольку плевал я на её святость и ни капли не верю в нерушимость и неразглашение тайны исповеди. Обойдёсся! Те кто тебя послал, к счастью не знают истинную мою сущность, и не подозревают, какие вопросы надо задавать. У меня нет страха перед Богом, поскольку я знаю, что Бог, если он существует конечно, не мелочен и всевидящ. Он знает, что я не желаю зла своей новой Родине, а мелкие шалости Он простит, просто в силу Своего величия.
— Я не помню своего прошлого до момента, когда меня нашел князь Мерзликин. Мой спутник, человек величайшей учёности сделал предположение, что амнезия является следствием отравления. Меня отравил Скурдо-Осокин, литовский посол в Бухару, и при возможности я ему отплачу добром за добро. Око за око, как правильно сказано в священном писании.
— Я знаю о произошедшем, читал бумаги опросов, беседовал с людьми, общавшимися с тобой. Только с отцом Петром поговорить не удалось, в связи с его безвременной кончиной.
Ого! А отец Савл весьма откровенен, и непохоже, что от излишней простоты. Наличие хорошего образования он ненароком выдал не удивляясь словам вроде «амнезии», которые я нарочито вставлял в речь.
— И всё-таки, что ты думаешь о своей прежней родине?
