Бросилась в ту сторону, скользя по шелковистой траве, радуясь минуте веселья, пусть чужого, мгновению радости, пусть даже чужой, не имеющей к ней отношения. И замерла, разглядев среди смородиновых кустов Анисью и Сёмушку. Мальчик бегал туда-сюда, прятался среди одичавших кустов, а молодая женщина делала вид, что не может его отыскать, оглядывалась, всплескивала руками, но с лица ее не сходила счастливая улыбка. Это была картина такого чистого наслаждения, такого безоглядного блаженства, такой светлой любви, что Ася только и могла, что стоять, смотреть, счастливо улыбаться и думать: вот сыграют свадьбу они с Никитой, у них будут и свои дети, но о Сёмушке она станет заботиться как о родном сыночке, потому что это сын Никиты.
Но тут же горько усмехнулась: чего это намечтала себе?! И пожениться им с Никитой, очень может быть, не удастся, и вполне вероятно, что этот мальчик вовсе не сын его.
Незаметно для себя Ася вышла из-под деревьев. Анисья заметила ее и, подхватив ребенка, кинулась куда-то вдаль, где сад уже граничил с лесом.
Сёмушка, впрочем, не хотел прерывать игру: он бился, вырывался, кричал, и Анисья принуждена была спустить его на землю, однако прикрывала своими юбками и смотрела на Асю с таким ужасом, что девушка не знала, плакать от обиды или смеяться от зрелища этого глупого страха.
– Не бойся меня, Анисья, я ведь зла никому не желаю! – воскликнула она наконец. – Скажи только: это сыночек Никиты Гавриловича?
– Их, их сыночек, – не сразу выговорила Анисья, исподлобья поглядывая на Асю. – Ох, простите, барышня Анастасия Васильевна, за эти слова! Знаю, что вам это слышать – нож в сердце, но вы можете со мной делать что угодно! Да хоть плетью засеките собственноручно, только невинного младенца не обижайте!
– Что за чушь ты несешь?! – возмутилась Ася. – С чего ты взяла, что я обижу Сёмушку?
– Да о вас всякое говорят, – буркнула Анисья. – Слышали бы вы о ком-нибудь другом такое, небось с ума сошли бы со страху!
– Что бы обо мне ни говорили, это неправда! – возмущенно вскричала Ася, и голосе ее позвучала такая ярость, что Сёмушка еще сильней испугался, вдруг кинулся бежать – и исчез между разросшимися и давно одичавшими смородиновыми кустами.
– Сёмушка! – ласково звала Анисья. – Где ты, дитятко мое?
Малыш не отзывался.
Ася тоже хотела окликнуть его, но сочла за благо промолчать, понимая, что ее голос может только сильнее напугать Сёмушку. Она только и могла, что сновать среди кустов, не проронив ни звука, – в отличие от Анисьи, которая металась туда-сюда бестолково, оглашая округу истошными воплями. Но все поиски были напрасны.
– Да не сквозь землю же он провалился! – наконец не выдержав, воскликнула Ася. Как раз в это мгновение Анисья умолкла, чтобы дух перевести, и до Аси донесся жалобный плач… и, самое удивительное, донесся именно из-под земли!
– Сёмушка! – завопила снова Анисья, но Ася с силой вцепилась одной рукой ей в плечо, а другой зажала рот, прошипев:
– Тише! Слушай!
Анисья вытаращила глаза и дернулась было, пытаясь вырваться, однако, на счастье, снова раздался испуганный плач.
– Сёмушка! Громче кричи! – крикнула, вырвавшись-таки, Анисья, но сама больше не орала: замерла и словно бы вся обратилась в слух.
Ася тоже прислушивалась изо всех сил, и наконец они вместе сообразили, с какой стороны доносится крик. Бросились туда – и наткнулись на поваленный, вывороченный из земли вместе с корнями куст смородины с давно пожелтелыми, пожухлыми листьями. Анисья отшвырнула куст в сторону, и девушки обнаружили под ним две замшелые, перепачканные землей плашки[62], некогда, по всему видно, положенные рядом, а теперь разъехавшиеся в стороны. Раздвинули их, и открылась довольно глубокая яма, на дне которой, свернувшись клубочком, лежал плачущий Сёмушка.
– Ох, родименький! Да что ж теперь делать?! – заломила руки Анисья, однако Ася, оттолкнув ее, проворно спрыгнула в яму.
Яма оказалась довольно глубока, и Ася очень боялась, что Сёмушка сильно ушибся или, не дай бог, что-то себе сломал. Но руки и ноги его были целы; на вопросы, болит ли что-нибудь, он только мотал головой, а на Асю, забыв свой страх, смотрел с такой радостной, омытой слезами улыбкой, что девушка не смогла удержаться и расцеловала его перепачканную мордашку. В ответ Сёмушка сам чмокнул ее в обе щеки.
Ася так растрогалась, что едва не расплакалась, но сейчас было не до слез: наверху билась в рыданиях перепуганная Анисья, и трудно было понять, чего она больше боится: что ребенок покалечился или что зловредная Анастасия Васильевна держит его на руках и вполне может сотворить с ним какой-нибудь ужас!
– Прими его, Анисья, – весело сказала Ася, поднимая мальчика и вытягиваясь во весь рост. Однако до края ямы они все равно не достали, и только когда Сёмушка сам поднял руки, Анисье удалось схватить его и вытащить.
