Кузя, конечно, оказался столь же груб и жестокосерд, как прочие. Как он рявкнул на Данилова своим хриплым, словно бы сорванным голосом: «Эй ты, смирно сиди, не дергайся, а то еще шибче в морду получишь!»
Другие разбойники говорили такими же неестественными басами. Наверное, они так старались хрипеть потому, что боялись: вдруг пленники потом смогут опознать их по голосам?
Но как и где эти тати нощные смогли бы встретиться с Даниловым или Асей? Кого из них двоих боялись?
Потом коренастый недрогнувшей рукой спустил курок – выстрелил в Федора Ивановича. Асю только избили. Значит ли это, что разбойники опасались, будто именно она может столкнуться с этим Гриней или Кузей?
Но где бы это могло случиться?!
Да где же еще, как не в Широкополье!
Так что же, получается, тот Гриня…
Да ну, ерунда, пустые домыслы! Чтобы доверенный слуга Широковых вышел промышлять с кольём и дубьём на большую дорогу?! А впрочем, поговаривали же, будто в окрестностях Широкополья пошаливают. Почему одним из разбойников не мог оказаться Гриня Шундуков?
И все-таки это глупости! Как бы Гриня ни переодевался, какой длинной бороды ни привязывал бы к подбородку, как ни менял бы голос, он мог обмануть Асю, которая его много лет не видела, или Федора Ивановича, который вовсе никогда с ним не встречался, но не обманул бы кучера и лакея, которые сопровождали невесту Никиты Гавриловича! А кучера Ася заметила сегодня среди тех, кто шел в церковь провожать в последний путь каких-то Прова и Гриню, которые напоролись в лесу на самострелы…
Опять Гриня! Какой же? Шундуков? Или другой? Да нет, это не мог быть Гриня Шундуков, ведь он принадлежал к числу дворовых, ему вовсе нечего в лесу делать!
Надо у Лики спросить, вот что. Спросить у Лики, которого именно Гриню будут хоронить. Она тут долго жила, она всех дворовых хорошо знает. Да и не только в Грине дело – надо просто поговорить с Ликой, успокоить ее, помириться с ней, хотя вроде и не ссорились… Лика страдает, обвиняет всех вокруг себя, но уж Ася-то ни в чем перед ней не виновата!
Прямо сейчас надо пойти.
Ася хотела поправить сиденье, но что-то мешало ему сдвинуться и лечь на свое место. Отложила архалук, склонилась пониже – и обнаружила, что закрыться сиденью не дает уголок какой-то светло-коричневой кожаной сумки.
У Аси словно бы сердце приостановилось… Казалось, она заранее знала, что увидит, когда откинет крышку.
Да, в самом деле – в сундуке лежала хорошо знакомая ей сумка Федора Ивановича, которую он называл чудны́м словом «портэфёй».
Ася схватила сумку, сначала прижала к себе, потом открыла – легко: замочек оказался сломан. Значит, открывал сумку не Федор Иванович: у него был ключик. Внутри множество бумаг… Ася видела их раньше, когда Федор Иванович рассказывал о последней просьбе Василия Петровича Хворостинина и о том, как сделал его дочь законной наследницей. Да, вот обязательство, написанное рукой Данилова, в том, что он, исполняя предсмертную волю Василия Петровича Хворостинина, передает дочери его, Анастасии Васильевне Хворостининой, некую сумму денег (на цифры Ася даже взглянуть боялась!), хранящуюся в Московской конторе Государственного банка. Бумага была заверена московским нотариусом и директором конторы банка. Лежал также вексель для получения денег в Нижградской конторе того же банка с 15 июля по 20 сентября сего года. Ася вспомнила, как Данилов объяснил ей, почему деньги нужно получить именно в этот срок: Нижградская банковская контора находилась на Ярмарке, а Ярмарка работала всего два месяца. Если бы не удалось получить деньги здесь, пришлось бы ехать в Москву.
Обнаружился еще один документ из Московской конторы, подтверждающий принятие от господина Данилова на хранение некоей баснословной суммы и вексель в Нижградскую контору на получение денег частями или всей суммы полностью.
Тут же находился выездной паспорт на имя Федора Ивановича Данилова («двадцати семи лет, росту среднего, имеет глаза карие, волосы русые темные, на левой щеке и лбу шрам»), позволяющий ему пребывание в разных городах и селениях Российской империи с такого-то числа сего года. В боковой графе оказалась вписана «подопечная г-на Данилова, девица Хворостинина Анастасия Васильевна, девятнадцати лет, росту высокого, имеющая глаза серые, волосы русые, длинные; особых признаков не имеющая».
