В своей мастерской он тачает башмаки из самого красивого и дорогого сафьяна и хвастается перед женой своим искусством. Потом просит ее примерить башмачки, однако Лиза горько плачет и жалуется, что ее чулки слишком грубы и все штопаны-перештопаны. В них ее ноги кажутся толстыми и некрасивыми. В доказательство она поднимает юбку, и Гвоздиков сам в этом убеждается. Он раскаивается и дает жене денег на покупку самых красивых чулок – только обязательно красных.
Появляется Андрюха в образе торговца галантереей, и Лиза в присутствии Гвоздикова выбирает себе черные и белые чулки, потому что боится, как бы зрелище ее ног в красных чулках не пробудило в муже подозрений. Спрятавшись за ширмой, она надевает разные чулки, показывает ножки, потом по настоянию мужа надевает новые башмачки, и Гвоздиков приходит в такой восторг, что, подарив жене эти башмаки, покупает у разносчика еще ленты и кружево и велит Лизе сшить себе прекрасное платье: его она наденет на городской бал, который устраивают для себя ремесленники.
Лиза выходит проводить «разносчика». Андрюха сообщает, что полк отправляется на войну, капитан передает ей привет и просит прощения. Однако Лиза отвечает, что ни в чем его не винит, а потом просит передать ему на память те самые красные чулочки, которых она теперь никогда не сможет надеть, но будет рада, если капитан подарит их какой-нибудь красивой девушке.
Когда началась наконец генеральная репетиция, госпожа Маркизова больше не спорила, замечательно справлялась со всеми сценами, пела своим милым голоском, даже вполне прилично танцевала, однако стоило дойти до эпизода, в котором ей надо было выставить ножку из-за шторы, как грянул гомерический хохот. Раньше этой сцене должного внимания не уделялось, потому что актриса уверяла, что стесняется своих простых нитяных дешевых чулок, а нарядные и дорогие ажурные намеревалась надевать лишь на генеральную репетицию и на представления. То есть сцена репетировалась, так сказать, платонически, без предъявления собственно ножки, а теперь вдруг выяснилось: ноги Маркизовой оказались настолько толсты и громоздки, с такими мощными икрами и широкими щиколотками, что никакие красные чулочки не могли сделать их стройными и очаровательными. Наоборот, обтянутые ими ноги отчаянно напоминали только что освежеванные, еще окровавленные окорока. А ведь сапожнику Гвоздикову предстояло этими ножками восторгаться!
И зрителям тоже, вот что самое главное!
Привлеченный хохотом, на сцене появился Кукушечкин и вынес приговор: нога госпожи Маркизовой погубит весь спектакль. На премьеру намеревались явиться гусары из расквартированного в городе полка, а уж эти знатоки женских прелестей мигом освищут всех, лишь взглянув на такое, прошу прощения, difformité[88]. Да они весь театр разнесут от обиды! И потребуют назад деньги за билеты!
– Что же делать?! – в отчаянии воскликнул Бурбон. – Неужели придется заменить актрису?!
Маркизова зарыдала.
Боярская снова выступила вперед, и снова глаза ее алчно блеснули…
– Зачем такие радикальные меры? – пожал плечами Кукушечкин. – Мы заменим ноги.
– Рубить? – деловито осведомился Поль. – Топор принести прикажете? Или, может статься, вострым ножичком лишнее срежем?
Все так и покатились со смеху, кроме госпожи Маркизовой, которая залилась слезами.
– Вам бы только паясничать, мсье Леруа, – отмахнулся Кукушечкин. – Дамы! Извольте пройти вот за эту занавеску и поочередно выставьте оттуда ваши ножки. Только до колена, выше не надо!
– Вряд найдете вы в России целые три пары стройных женских ног, – съехидничал Поль. – Впрочем, нам бы одной хватило!
Первой бросилась демонстрировать себя госпожа Боярская, однако ноги ее оказались необычайно худы, да еще и кривоваты. Тем же недостатком страдали нижние конечности комической старухи, а обе травести обладали ногами прямыми, как палки: что щиколотки, что икры. У субретки ножки оказались довольно милы, и, хоть не имели даже намека на интригующий подъем – по причине явного плоскостопия, – смотрелись в красных чулочках очень даже недурственно.
Уже совсем было решили остановиться на этом, как вдруг Поль, хищно сузив глаза, провозгласил:
– Погодите, господа! Еще одна присутствующая здесь дама не показала нам ножку!
– Переписчица, что ль? – ухмыльнулась Боярская. – Могу себе представить, что там за ходули!
– Мадемуазель, извольте пройти за занавеску! – скомандовал Кукушечкин. – А ежели вас стыдливость заест, – добавил он, потому что девушка не тронулась с места, – немедля собирайте свое имущество и извольте вон. Только расчета не дам.
– Да как вы?!. – возопил было Леха, однако Ася остановила его движением руки:
– Тише.
Без второго слова прошла за занавеску и высунула босую ногу.
После короткой паузы мужская часть труппы разразилась аплодисментами.
Да… в меру длинная, изящная, соразмерная, с тонкой щиколоткой, круто выгнутым подъемом, стройным коленом, ножка была воистину великолепна! А главное, смотрелась она так интригующе, что все мужчины и не хотели, а все-таки слегка взволновались…
Причем некоторые даже не слегка!
