Словом, приговор был единогласным: в спектакле будет участвовать переписчица. Вернее, ее ножка!
На надувшуюся субретку внимания никто не обращал.
– Мадам, – проговорил Кукушечкин, обращаясь к Маркизовой, – дублерша для ваших ног найдена. Есть ли у вас запасная пара красных чулок?
– Есть, – всхлипнула госпожа Маркизова.
– Соблаговолите отдать их мадемуазель переписчице.
– Хорошо, – снова всхлипнула Маркизова. С одной стороны, она, конечно, радовалась, что выход найден, с другой – ей было жаль красивых чулок.
– Что же до вас, мадемуазель, – повернулся Кукушечкин к Асе, которая, вся красная, как пресловутые чулочки, вышла из-за занавески, – если вы сейчас начнете кичиться своей стыдливостью и отказываться от участия в спектакле, я немедленно отменяю его, распускаю труппу и закрываю театр. Прошу иметь в виду, что в этом случае никто, ни один из актеров не получит выходного пособия.
Раздался общий вздох ужаса. Конечно, мало кто верил, что Кукушечкин накануне премьеры пошел бы на такой отчаянный шаг… хотя кто его знает?! Вполне может решиться. Тем паче что жалованье он за прошлый месяц еще не платил. Что ему мешает в наказание прикарманить все деньги да и сбежать из Нижграда?!
– Переписчица… – простонал Бурбон умоляюще. – Анюта… Аннеточка… Не губите!
– Я согласна, – спокойно сказала Ася, с такой силой стиснув кулаки, что ногти вонзились в ладони.
Труппа устроила ей овацию. Немедленно приступили к прогону, и скоро Бурбон, начисто забыв о своих страхах, уже покрикивал на переписчицу, если она недостаточно проворно проскальзывала за занавес, а потом, в последнем явлении, и за ширму.
Тем временем настала пора готовиться к вечернему представлению, которое было давно отрепетировано до блеска и в котором играл второй состав труппы. Ася, позаботившись о том, чтобы перед суфлером лежал нужный текст, потихоньку пошла к себе.
Леха, не занятый в этом спектакле, конечно, отправился ее провожать. Насидевшись в душном зале, они свободными вечерами частенько прогуливались по ближним улочкам, не углубляясь, впрочем, в закоулки, которые могли таить самые неожиданные опасности не только в темноте, но и в наступающих сумерках.
Если Поль был свободен, он увязывался за ними; увязался и сейчас. Обычно все трое весело болтали между собой, однако сейчас Ася и Хромоног будто воды в рот набрали: шли молча. Молчал и Поль. Он чувствовал себя явно лишним, но все же не отставал. Асе и Лехе нужно было обсудить завтрашнюю поездку на Ярмарку, в банк, однако не заводить же разговора при Поле! Вдобавок оба обижались на него за то, что привлек к девушке внимание антрепренера. Хромоног чувствовал, насколько оскорбило Асю вынужденное участие в спектакле, и, хотя был ей благодарен за то, что она пожертвовала своей стыдливостью ради труппы, мысленно давал себе слово набить морду Полю, как только Ася уйдет к себе. Так они ходили и ходили по улицам, причем двое выжидали, когда третий отвяжется, ну а третий отнюдь не намеревался этого делать.
Миновало около получаса, и то Леха, то Поль вдруг начали оглядываться: обоим стало казаться, будто то за ними кто-то неотвязно следует. Сумерки сгущались, однако все же можно было разглядеть какого-то сгорбленного человека в длинном армяке и низко надвинутом картузе.
– Эй ты! – окликнул Хромоног, засучивая рукава. – Чего привязался? А ну проходи вперед да гуляй отсюда!
Незнакомец ускорил шаги и довольно скоро догнал приостановившуюся троицу. Но, поравнявшись с ними, он вдруг споткнулся и крикнул:
– Лытки подбери, молодой, чего выставил на полдороги? Неровен час, колесом отхряпает! Опосля вожгайся с тобой!
– Чего?! Ты че… – возмущенно крикнул было Леха, но вдруг подавился словом да так и замер, глядя на незнакомца, который резко свернул в проулок, крикнув напоследок:
– Нонеча не то, что давеча, смекаешь, маято?
– Чего это он несет?! – расхохотался Поль, однако Хромоног внезапно сорвался с места и бросился в тот же проулок, крикнув напоследок:
– Пашка, проводи Аню! Я скоро!
– Леха, не надо, вернись, оставь его в покое! – испуганно вскричала Ася, но топот Лехиных ног уже стих где-то вдали.
– Пусть почешет кулаки, – усмехнулся Поль. – Лучше об него, чем об меня. Честно говоря, я каждую минуту опасался, что Леха мне вдарит по физиономии. А я хотел извиниться, Аннеточка. Сам не знаю, кой бес меня за язык потянул там, на репетиции. Простите, Христа ради! Собственно, это не бес, а чудище зеленоглазое, более известное под именем ревности. Нагляделся, как вы с Лехой воркуете, – и не выдержал, сорвался, так сказать, с цепи сдержанности.
– Не пойму, с чего вы взяли, что имеете право меня ревновать, – холодно отозвалась Ася.
– Право это мне дали мои глубокие чувства к вам! – высокопарно изрек Поль, и Ася невольно расхохоталась:
– Это из какого водевиля?
– Проклятое клеймо нашего ремесла! – простонал Поль. – Вы в каждом моем слове только игру видите. Но неужели не разглядели, что я в вас влюблен с того самого мгновения, как увидел впервые? Неужели не понимаете, что я не могу без вас жить?
