– Ах да, я и забыл, – усмехнулся Леха. – Я тоже попрошу денег сегодня. У меня тоже в одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на цепи.
Ночью чуть похолодало. Ася пожалела, что не взяла платок. В театре стояла жарища-духотища, а теперь она озябла и дрожала от усталости и голода. Весь день на ногах, весь день в волнениях и переживаниях, а ведь маковой росинки с утра во рту не было! Ничего, скоро они с Лехой добегут до трактира, а там, конечно, тоже жар-пар и дым коромыслом. И еды полно! На всех хватит!
Ася и Хромоног свернули за угол и удивленно остановились. Вот трактир, где собирались гулять-веселиться актеры, но окна его темны, двери заложены…
– Неужели так быстро разошлись? – изумился Леха. – Да это как-то не по-нашему, не по-актерски!
– Может быть, мы всех в театре найдем? Может быть, пирушку туда перенесли? – предположила Ася.
Да, за пристановками, заслонявшими окна театра, виднелся слабый свет.
Вошли… никакой пирушки. Там и сям сидят актеры. Мрачно, молча глядят в никуда. Женщины тихонько всхлипывают.
«Поль! – в ужасе подумала Ася. – Они что-то узнали про Поля! Он… о господи, он умер?!»
– Что вы? – дрогнувшим голосом спросил Хромоног. – Чего такие смурные? Почему не празднуете? Или… или что-то случилось? Что-то узнали про Пашку? Неужто, господи помилуй…
– Про Пашку ничего не известно, – непривычно тихим, неузнаваемым голосом ответил Бурбон. – Не празднуем потому, что не на что праздновать. Филька Ефимов исчез. Все деньги забрал – и скрылся. Всю сегодняшнюю выручку, все, что накопилось в кассе с других спектаклей! Все наше жалованье.
– Не может быть… – пробормотал ошеломленно Леха.
– Может, – вздохнул Бурбон. – Вон, дал по башке Петру Петровичу – и удрал.
Ася только сейчас заметила, что Кукушечкин сидит в углу с перевязанной головой, непривычно тихий и бледный.
– А полицию-то позвали? – воскликнул Леха.
– Приходил квартальный поручик[91], да что с него толку? – с трудом выговорил Кукушечкин. – Завтра велел с утра пораньше явиться в участок. Только вряд ли Ефимов будет сидеть и ждать, пока эти блюстители порядка зады от лавок оторвут. Плакали наши денежки!
Ася повернулась и вышла вон. Известие о краже заставило ее онеметь, дрожь била еще сильней. Теперь ей не на что поехать в Хворостинино. Нечем заплатить за дилижанс. Ну и к гадалке, конечно, идти бессмысленно.
– Асенька, не волнуйся, – раздался голос догонявшего ее Хромонога. – Я карманы наизнанку выверну, но хоть что-то найду. Не пропадем. Завтра опять дадим спектакль, опять выручкой разживемся. Голова у Кукушечкина, слава богу, цела – очухается он и возьмется опять за дело. Как-нибудь выкарабкаемся с божьей помощью.
– Да, – сказала Ася, сама себя не слыша. – Конечно. Как-нибудь…
От усталости и разочарования она еле шевелила губами. Погладила Леху по руке на прощанье и зашагала в жилуху, непривычно волоча ноги.
Открыла свою дверь, вошла в темную каморку, где едва заметно мерцал огонечек лампадки у потускневшей от времени иконы Спасителя; осторожно зажгла от лампадки свечу в оловянном, закапанном воском подсвечнике, слабо улыбнувшись, когда лик Спасителя внезапно осветился и прекрасные глаза взглянули на нее то ли сурово, то ли милостиво, повернулась – да и обмерла, увидев… Лику.
Лика лежала на полу, поверх немудреных Асиных пожитков, почему-то разбросанных по всей комнате, поверх листов бумаги: исписанных ролями, чистых… Пресловутое красное платье смялось, задралось. Глаза были открыты, в них отражалось пламя свечи, и Ася наконец поняла, что Лика мертва… убита: под левой грудью торчали большие портновские ножницы.
Ася не понимала, сколько времени простояла неподвижно, не в силах даже руку поднять, чтобы осенить себя крестным знамением, как вдруг за окном мелькнула неясная фигура, а потом к стеклу прильнуло белое пятно лица. На мгновение Ася словно бы провалилась в беспамятство, но легкий стук в стекло заставил ее очнуться и догадаться, что к стеклу с другой стороны прижался Леха.
Она слабо кивнула; Леха тоже кивнул в ответ, потом отпрянул – и что-то темное, непроницаемое заслонило стекло. Ася поняла, что Леха закрыл его снаружи старой пристановкой, краски на которой уже вылиняли и невозможно было понять, в каком спектакле она использовалась. Такими пристановками заслоняли окна во время дождей, чтобы стекла, которые стоили дорого, не побило градом (а им частенько разражались небеса!) или сбитыми с деревьев ветками. Да и вообще, не всякому было охота, чтобы на него пялился со двора любой встречный-поперечный по вечерам, когда в каморах горели свечи. Ася обычно тоже заслоняла стекло пристановкой, а нынче забыла – видно, от усталости. Хорошо, что Леха вспомнил.
Через несколько минут в коридоре жилухи затопали шаги. Ася, хоть и не сомневалась, что это спешит Леха, обмерла от страха: а вдруг возвращается тот, кто убил Лику?!
Хромоног вбежал… замер было, перекрестился, глядя на мертвое тело. Ася наконец вышла из оцепенения и перекрестилась тоже, едва не выронив при этом подсвечник.
– Это не я, – пролепетала. – Не я!
