Вдруг принялась яростно отряхивать себя – одежду, волосы, – словно по ней и впрямь ползло многоногое, многоименное омерзительное насекомое.
Снова принялась креститься, снова забормотала молитву, глядя в нарисованные, но при том всевидящие очи Спасителя:
– Господи, помилуй нас, ибо на тебя мы уповаем, не прогневайся на нас сильно и не вспомни беззаконий наших, но воззри и ныне, как милосердный, и избави нас от врагов наших. Господи, помоги, не дай сойти с ума! Сохрани, Господи, от страха лютого, позорного, от унижения убереги! – Перевела дух и вдруг улыбнулась, осознав, что Всевышний ей уже помог, осенив догадкой: – Спасибо что вразумил, Господи!
Поднялась, перекрестилась напоследок – и вздрогнула, услышав тройной стук по пристановке, заслонявшей окно.
Через минуту четырежды стукнули в дверь и раздался знакомый шепот:
– Это я, Асенька. Открой!
Сдвинула щеколду.
Леха вошел, тяжело дыша.
– Куда ты?.. – начала было Ася, да осеклась, однако Леха понял:
– На Православное кладбище отнес: по Алексеевской вниз, потом через Похвалихинский овраг по мостику на Петропавловскую улицу – да и прямиком к могилкам вышел.
– Да это ж с версту, кабы не больше! – испуганно прошептала Ася. – Туда верста с лишком, да нести Лику, бедняжку, обратно верста…
– А что ж было делать? – пожал плечами Леха. – Больше делать было нечего, сама понимаешь. Убиенную положил на паперти Петра и Павла. Схоронят ее безымянно, вот печаль. И сделать ты тут ничего не сделаешь, не объявишь ее, иначе сама объявишься! Царство небесное страдалице, земля пухом.
– Земля пухом, царство небесное, – повторила Ася, крестясь. – Прости меня, Лушенька, и я тебя прощаю. Не держу зла, потому что знаю: тобой Марфа вертела, как хотела. Как всеми другими вертела она, Манефа Сергевна! В честь преподобной мученицы Кесарийской названная… А теперь слушай, Леха. Помнишь, хозяйка, у которой Поль квартировал, рассказывала, будто он без памяти любил какую-то Мавру и называл ее «королева моя Кесарийская»? Так это же Манефа! Марфа! Марго!
– Быть не может… – ошеломленно выдохнул Леха.
– Она! Ее любил Поль! Когда о ней вдруг разговор зашел там, на сцене, помнишь, каким голосом, какими словами он о ней говорил? Будто серенаду пел! Будто молитву читал!
– Помню, – угрюмо кивнул Леха. – Значит, это Поль… А я-то голову ломал, как широкопольские до тебя добрались? Получается, что Поль тебя выдал.
Ася кивнула. Стало немного легче, что не ей пришлось произнести эти ужасные слова, что Леха приговор вынес: «Поль тебя выдал!»
Внезапно ее словно водой ледяной облили: по коридору затопали тяжелые шаги. Ася покачнулась, схватилась за стену:
– Это за мной идут… Полиция!..
– Да ну, успокойся: это наши возвращаются в жилуху, – отмахнулся Леха. – Насиделись на сцене, нагоревались, наплакались да и порешили, что утро вечера мудренее. А полиция не придет, не бойся.
– Почему ты так думаешь?
– За мной кто-то следил, – угрюмо пояснил Леха. – Кто-то крался следом. Кто-то видел, как я вышел отсюда, и двинул за мной. Когда Похвалихинский овраг переходил по мостику, честно говоря, думал: набросятся и сбросят вниз вместе с мертвой. Нет, не осмелились. Но кто-то все же проводил меня аж до кладбища, только потом исчез. Этот человек понял, что мертвого тела больше в нашей жилухе нет. И обвинить тебя в убийстве невозможно. Хотя я до сих пор не пойму, зачем им, широкопольским твоим, вообще понадобилось это делать, ну, мертвую сюда тащить. Если уж хотели тебя убить, так это проще простого на улице или здесь, около жилухи подстеречь.
– Я думаю, еще рано меня убивать. Скорее всего, они хотели выторговать у меня бумаги, – сказала Ася задумчиво. – Если бы меня забрали в участок, где у них был свой, купленный квартальный или кто-то чином повыше, они могли бы предложить: или я отдаю им бумаги и возвращаюсь в Широкополье, или меня обвиняют в убийстве и волокут в тюрьму. Наверное, там мне крепко досталось бы. Наверное, там меня терзали бы до тех пор, пока я не сдалась бы и не согласилась сделать все, что нужно Марфе. Ничего у них не получилось – пока. Но она еще что-нибудь придумает, я уверена. А может быть, Марфа просто хотела меня до смерти напугать. Я помню, когда подслушивала их с Никитой разговор, она говорила, дескать, надо бы чучелу изготовить тряпичную, рожу нарисовать косоглазую да к Аськиному окну по ночам подсовывать. Ну, чтобы я думала, будто призрак Ульяна мне явился. А нынче решила мертвое тело Лики сюда притащить…
– Может быть, оно и так, – кивнул Леха. – Только сейчас давай тоже вспомним, что утро вечера мудренее, как наши вспомнили. Ладно? Не знаю, как ты, а я на ногах еле держусь. Собери свои вещички в корзинку или в узелок завяжи да прокрадись в мою каморку. А я здесь переночую. Если кто сунется, встречу так, что забудут, зачем пришли. Мозги каждому вышибу! А ты, как в мою камору придешь, свечки не зажигай, к окну не подходи. Пусть подумают, что меня дома нет. Ну, собирайся, Асенька!
– Леха… – Ася, едва удерживая слезы, ткнулась головой ему в плечо. – Леха, ты такой… ты лучше всех на свете!
