– Ну тогда тебе вдвойне повезло с молчунами, – ухмыльнулся Леха, – потому что господин Скурлатов – он же мимо ни одной церкви не пройдет, не зайдя в нее! – попросил заодно довезти до монастыря Святой Троицы, что в версте от твоей деревни, одного послушника[100]. У него какие-то важные письма из Благовещенского монастыря в Свято-Троицкий. Мужик не больно-то молод, однако еще в послушниках ходит. Ты разговоры с ним не заводи – он дал обет молчания. И лучше на него вообще не гляди. Бедняга на один глаз слеп – вытек у него глаз-то. Страшен, слов нет! Чтобы не пугаться сильно, ты будешь в повозке сидеть, а он поместится на козлах, рядом с кучером. Собирайся быстренько, пошли, отведу тебя в скурлатовскую конюшню.
– Да мне уже нечего собирать, – развела руками Ася. – Платье мое, новое да прекрасное, валяется где-то на Ошарской площади, хотя его, наверное, уже подобрали. Платок я тоже, убегая от Перфильевны и Тараса, потеряла. Возьму из своей каморки второй сарафан да сорочку: вдруг понадобится переодеться. Ночевать-то всяко в Хворостинине придется. Мне бы еще в дорогу хоть хлебушка раздобыть…
– Ничего, Асенька, – ласково сказал Леха. – Чуток деньжат, что я у знакомца взял, у меня еще остались. На Петропавловской рядом с конюшней хороший трактир, зайдем туда, пообедаем, да еще в дорогу куплю тебе ватрушек – там ватрушки знатные!
Никому не сказавшись, они тихонько вышли из театра, забрали из жилухи остатки Асиных вещичек и короткой дорогой, через проходные дворы, поспешили в конюшни Скурлатова. Ася шла и думала, что, скорее всего, в свою каморку уже не вернется, не будет спать на жестком топчане и гнуть спину за этим колченогим столиком, переписывая роли… Еще один акт ее жизни закончился, а тому, что ждет впереди, неизвестно, радоваться или печалиться.
Знать бы еще, что ждет!
В эту минуту Леха собрался свернуть на Петропавловскую, к конюшням, но Ася приостановилась, стиснула его руку, взглянула умоляюще, махнула рукой, показывая вперед. Хромоног вздохнул, поняв, чего она хочет, покачал было головой, но потом согласился, шепнул:
– Только ни заходить в церковь, ни спрашивать ничего об этой бедняжке не будем, хорошо? Иначе попадемся так, что не выберемся!
– Хорошо, – грустно вздохнула Ася.
Они подбежали к кладбищенским воротам, прошли через арку и остановились, глядя на прекрасное белое здание церкви с трехъярусной колокольней. Как большинство кладбищенских церквей, ее называли также Всехсвятской, ну а по расположению – Петропавловской.
– Может, войдем, хоть свечку поставим? – шепотом взмолилась Ася, но Леха покачал головой:
– Опасно. Но ты послушай!
Из широко открытых храмовых дверей доносилось хоровое пение:
– Панихиду служат, – сказал Леха. – Пред Богом все усопшие равны. И по ней, значит, служат.
Ася кивнула. Перекрестившись, они вернулись на Петропавловскую улицу. По пути иногда озирались, опасаясь слежки, однако слежки, на счастье, не было.
А не было ее потому, что незадолго до ухода Лехи и Аси госпожа Боярская, тоже украдкой, выскользнула из театра и добежала до угла Студеного переулка, который пересекал переулок Холодный. Там ее ждала та самая Перфильевна, уже сыгравшая сегодня очень гнусную роль в Асиной судьбе. Боярская прошептала ей на ухо, мол, переписчица едет в какую-то свою деревню, однако неведомо, врет ли, нет, за что купила, дескать, за то и продаю. После этого Перфильевна достала из кармана своей душегрейки пару золотых серег и вручила Боярской. Та схватила их дрожащими от жадности руками и, не прощаясь, бросилась в театр, спеша похвалиться перед прочими артистками (и прежде всего перед Маркизовой!) подарком «нового поклонника». То, что поклонника, ни нового, ни старого, никогда не существовало, значения не имело.
Конечно, Боярская представления не имела, что подаренные ей серьги выдернуты из ушей одной из жертв широкопольских грабителей. Но даже если бы она и знала об этом, для нее мало что изменилось бы, потому что подгадить презренной переписчице и одновременно угодить душечке Марго было Боярской очень приятно и радостно.
