– Видел, вот именно, – угрюмо пробормотал актер. – Теперь красавчик Поль – имперфектум[96], увы. Скончался во цвете лет, и я был последним, кто принял его, так сказать, последний вздох. Там же все вповалку лежат, в Аптечном корпусе. Меня с моей сломанной конечностью определили в угол к раненым, и я очутился… Погодите, мадемуазель! – вдруг Михалыч недобро уставился на Асю. – Не вы, часом, та самая королева, которой он бредил?! Не вы ли его…
– Угомонись, Михалыч, – сурово сказал Леха. – Это Аня. А ту подлейшую королеву зовут Марго.
– Ну да, ну да… Марго, верно! – горестно закивал Михалыч. – Марго, Марго… да уж не та ли кубышечка коротконогая да прелукавая, которая сначала у нас в Публичном, а потом в вашем Водевильном театре подвизалась?
– Она самая, – зло бросил Леха.
– Хорошая актриса, – с восхищением проговорил Михалыч. – Из тех, что красавицами даже при уродливой мордашке кажутся, хотя уродливой она вовсе не была. Что-то такое припоминаю… конечно, конечно, Поль вокруг нее увивался, не знаю, правда, успешно, нет ли…
– Что он говорил про Марго и эту королеву? – взволнованно перебила Ася.
– Тягостный бред был, многословный! – поморщился Михалыч. – Я, каюсь, не слишком и вслушивался, не до того было: почти с ума спятил от боли. С переломанной ногой ни встать, ни сесть, ни повернуться! Но вот что помню… Поль стонал: за что, мол, Марго, королева моя, за что, ведь я почти все сделал, мне удалось бы это отыскать, но ты мне времени не оставила! Не ведаю, в чем ее Поль упрекал, что он должен был отыскать. И опять: королева, королева моя… А потом меня боль на минуточку отпустила – словно нарочно для того, чтобы я его последние слова услыхал. И что вы думаете, друзья? О, актер даже на смертном одре остается актером. В последний путь нашего приятеля сопроводил великий Шекспир! Помните сцену дуэли из «Гамлета»? Лаэрт говорит, умирая от удара отравленной шпагой: «О, я опутан собственною сетью, убит своею собственной изменой!»[97] Эти слова произнес и Поль. А потом – реплику Гамлета: «Пусть бог тебя простит! И мой час близок! Королева несчастная, прости…»[98] А еще вот что Поль сказал: «Прости меня, как я тебя прощаю!» – Михалыч вздохнул. – Этого у Шекспира не было, это бедняга от себя прибавил, царство ему небесное!
Все трое перекрестились, даже Михалыч, как ни трудно ему было.
– Не могу поверить, что Поль умер, – покачала головой Ася, – не могу…
– Я тоже, – вздохнул Леха.
– А я, простите, могу, потому что сие, к несчастью, случилось при мне, – печально пробормотал Михалыч. – Теперь тело нашего друга лежит в покойницкой и останется там до той поры, когда его заберут для погребения. А знаете ли вы, что трупы могут получить только родственники, а те, коих тела не забрали, схоронят в общей яме? Ну, про то, что нашего брата и сестру закапывают за оградой кладбищ, надеюсь, известно вам и без меня. Засим прощаюсь, друзья мои. На счастье, дом мой почти рядом, так что не трудитесь провожать, я и сам бодренько дохромаю. Будьте здоровы, а главное, живы!
И Михалыч – и в самом деле довольно бодро – заковылял прочь по улице Жуковского.
– Что же Марго приказала Полю сделать? – пробормотал Леха. – Что он успел и чего не успел? Уж не он ли убил Лику и должен был украсть твои бумаги, вызнав у тебя, где ты их хранишь?
– Ну и как это он вызнал бы, интересно? – пожала плечами Ася. – Даже ты только вчера о моем тайнике узнал, но ты вряд ли стал бы об этом болтать.
– Я-то не стал бы, а вот ты… – с загадочной миной проговорил Леха. – Всякое в жизни бывает. Не для того ли наш красавчик пред тобой поклоны бил, чтобы ты разнежилась да открыла ему не только объятия, но и тайны свои?
– Замолчи, замолчи! – крикнула Ася. – Как у тебя язык поворачивается?! Что бы там ни было, Поль мертв! Мы не можем про него такое говорить и даже думать, это стыдно!..
– Говорить не стану, – согласился Леха. – А думать не запретишь. Ты ведь и сама об этом думаешь, разве не так?
Ася отвернулась, промолчала. Она в эту минуту почти ненавидела Леху за его прозорливость. Ах, как больно было даже на миг допустить, что Поль мог ее предать ради Марго, что все его любовные признания и в самом деле были дешевой театральщиной, что его руки могли быть в крови Лики, а замыслы воровскими!
«Нет, – строго сказала, вернее, приказала себе Ася, – это Марго, это Марфа, это Манефа его искусила. Дьяволица! Поля я прощаю, как простила Лику. А Марфу даже мертвую не прощу!»
– Давай лучше о другом подумаем, – сказала она, вновь повернувшись к Лехе. – О том, что мы теперь для Поля можем сделать. Как его похоронить?
– Родня у Пашки есть, дядька, – сказал Леха, – да только он видеть нашего бедолагу не хотел. Однако, сдается мне, из покойницкой его все же заберет, побоится греха. Ну а хоронить, конечно, придется нам. Только на что?! Мы все без гроша. Разве что в Публичном подписку[99] объявить, кто сколько может пожертвовать на погребение…
