– Да ты что?! – воскликнул Леха, изумленно вытаращив глаза. – Украл, гадина длиннорукая! Вот ведь что случается, Асенька, когда ты меня не слушаешься! Сказано же было тебе: никуда ни шагу одной! Но погоди, не плачь. Мы что-нибудь придумаем.
– Что, интересно, мы с тобой придумаем?! – всхлипнула Ася.
– Пока не знаю что, но придумаем обязательно, – решительно заявил Леха. – А как по-твоему, эта гнусная тетка наврала про Поля или он и вправду ранен?
– Надо сходить и узнать, тут уже почти рядом. Слушай, Леха, а ты-то как здесь оказался настолько вовремя?! Не иначе Бог тебя принес, – слабо улыбнулась Ася, вытирая слезы.
– Ладно хоть не черт! – ухмыльнулся Леха. – Я ж говорил, что к знакомцу своему ходил на Грузинскую. Он человек дошлый, умом горазд. Хотел совета у него спросить. Потом вижу в окошко – ты с какой-то бабой идешь. Ну и выскочил, да, беда, не сразу успел к тебе на подмогу.
– А знакомец этот с тобой был? – взволнованно спросила Ася, сама не понимая, отчего вдруг так затрепетало сердце.
Леха растерянно хлопнул глазами:
– Нет… не было со мной никого… я знакомца-то и не дождался. Дома его не случилось. Так что я сам-один.
– Спасибо тебе большущее, спаситель ты мой! – в пояс поклонилась Ася, удивляясь, почему вдруг такое разочарование на нее нахлынуло после Лехиных слов, вот-вот слезы опять польются. Что ей до неведомого Лехиного знакомца, что ей до того, был он дома или нет?! А голос, который почудился… да после такого сна, который ночью привиделся, небось не только голос Федора Ивановича почудится, но и призрак его вдруг явится – явится и окликнет: «Ася, Асенька…»
Слезы не удалось-таки сдержать, но Леха, к счастью, подумал, что она все еще оплакивает потерю драгоценных бумаг. Да, конечно, и это Ася оплакивала, но все же… все же!..
– Будет тебе слезы точить, дорогу мочить! – заворчал Леха. – Как там у Шекспира? «Не стыдно ль столько плакать? Слеза в несчастье не поможет!» В больничку пошли, да поскорей!
На углу улицы Жуковского царила строительная суматоха: сгоревшие корпуса ломали и разбирали, отъезжали подводы, нагруженные мусором, вереницей тянулись другие, с бревнами и кирпичом для новых зданий… В голос кричали десятники, надрывались, чтобы рабочие могли их расслышать, то там, то здесь ухала помощница «Дубинушка»…
– Да тут одним лишь покойникам спокойно! – ужаснулся Леха. – Небось даже неходячие от такого шума-грома разбежались по домам. Вот, погляди, живой пример! Будь здоров, Михалыч! Какая нелегкая тебя сюда занесла?!
К ним, ковыляя и опираясь на самодельную клюку, подхромал сгорбленный немолодой мужчина, волоча положенную в лубки и обмотанную тряпицей ногу. Штанина была не слишком аккуратно разрезана, картуз и потертый сюртучок явно знавали лучшие времена. То же, впрочем, можно было сказать и о хозяине с его изморщиненной небритой физиономией.
– Это, Анечка, Иван Михайлович Казанский, величайший резонер из всех, кого я знаю, можешь мне поверить, – почтительно сказал Леха. – Служит в Публичном театре.
– По увечью временно отставлен, – покачал головой Казанский. – И временно перешел на полузабытую за ненадобностью подлинную фамилию Шашкин. Вы, мадемуазель, зовите меня просто Михалыч – так меня все именуют. Ну а вас как звать-величать?
– Анастасия Васильевна, – сказала Ася и тут же испуганно прикрыла рот рукой: проговорилась!
– Анной Даниловной ее звать, – мрачно проговорил Леха. – Анной Даниловной Федоровой. Так и запомни!
– С памятью у меня, как у всякого актера, все превосходно, даже чрезмерно, – ухмыльнулся Михалыч. – А что ты этак-то встрепенулся на защиту? Тебя терзает то, что крапивой жжет и колется сильнее, чем терновник?[95] Не так ли, дружище Хромоног?
– Теперь неизвестно, кто из нас больше хромоног, я или ты! – недобро прищурился Леха. – А тебе не только ходулю надо было перебить, но и язык урезать, болтун старый.
– Дорогой зла к добру не подойдешь, – миролюбиво процитировал Михалыч. – Что б мы делали без Шекспира, а, Леха? Вот мастак был сказануть, верно? Ну а я, многогрешный, вчера несколько обезножел, когда после спектакля пристановку помогал волочь и по сей причине края авансцены не разглядел. Притащили меня собратья по ремеслу сюда ночь-полночь-заполночь, но пришлось маяться и стенать аж до утра, пока медикусы наконец до меня добрались. Конечность мою в лубки заключили да и отпустили увечного Шашкина с миром. Теперь ковыляю домой, чтобы в тишине оклематься. Здесь-то лишь покойникам спокойно!
– Вот, Анечка, теперь Михалыч меня цитирует, – хохотнул Леха. – Аня не даст соврать: я то же самое сказал, когда мы только подходили.
– Вы небось Поля Леруа навестить идете? – спросил Михалыч.
– Да, – кивнула Ася. – Вы его видели?
