Это что, шутка такая? Я помню, как в меня стреляли, отрывочно помню, как везли в больницу на скорой, как доктор извлекал пулю. Стоп! Про извлечение пули я уже додумал, я никак не мог этого видеть. Я хорошо знал эту особенность человеческого мышления — дополнять реальные воспоминания красочными подробностями и множественными свидетельствами того, во что человек хотел верить. И дело здесь было даже не в сознательном желании кого-то обмануть, просто так устроено сознание человека. Я не мог объяснить с научной точки зрения, почему это происходит, но работая журналистом, я учился фильтровать такие ложные воспоминания, выделять из них зерно истины. Никогда не думал, что мне придется применять эти фильтры к собственным воспоминаниям. Я видел только глаза доктора, маску, свет, руку в резиновой перчатке, тампон, зажатый в пинцете, но я точно не мог видеть, как из меня извлекают пулю. Как бы мне ни хотелось в это верить, я находился под наркозом во время операции, а эту жутковатую сцену с зажатой в пинцете окровавленной пулей в общую картину вписало моё воображение. Я даже вспомнил название фильма, в котором видел эту пулю, и всё встало на свои места.
— Я… Я не хотел вас обманывать, офицер, — сказал я. — Почему-то мне казалось, что в меня выстрелили. Может быть, я ошибаюсь? Такое ведь возможно.
— Возможно, — ответил он. — Сильный удар по голове, удар ножом, резкая боль. Вы действительно могли подумать, что в вас стреляли. Ваш врач предупреждал меня, что у вас возможны провалы в памяти, так что не переживайте, мы сейчас просто беседуем, я не прошу вас подписывать никакие бумаги, и никто не будет выдвигать против вас обвинения в даче ложных показаний. Я понимаю, насколько вам тяжело. Я здесь для того, чтобы помочь вам всё вспомнить, чтобы мы с вами вместе разобрались в этой ситуации, и чтобы преступники были найдены и ответили перед законом.
Полицейский говорил очень убедительно, я проникся к нему доверием, прочувствовал внутри его желание мне помочь. Но если мои воспоминания о выстреле ложны, не окажется ли, что всё, что я помню, окажется ложью целиком? А что же тогда было правдой?
— Я очень смутно всё помню.
— Давайте попробуем начать с самого начала. Я слышал, что вы — очень пунктуальный человек, и имеете привычку постоянно следить за временем. Это так?
Если, конечно, от этой привычки еще что-то осталось. В субреальностях она полностью утратила свой смысл, в последней я, кажется, даже не смотрел на часы. Или смотрел? Не помню. Интересно, где мои любимые часы сейчас? Надеюсь, они не разбились.
— Да, пожалуй, это так.
— Тогда давайте начнем издалека. Вы помните, как начинался ваш вечер? Как вы вышли из дома?
Да, я помню. Помню, как обнаружил, что мой диктофон сломан. А до этого… А что было до этого? Наверное, я сильно изменился в лице. Следователь опустил блокнот и посмотрел мне в глаза.
— С вами всё в порядке, господин Вильфрид? — спросил он.
— Да, в порядке, — соврал я. — А что?
— Просто вы побледнели… Я хотел еще раз напомнить, что мы не на допросе. Конечно же, преступление лучше раскрыть по горячим следам, но если вам тяжело отвечать на мои вопросы, то…
Его голос словно растворялся в тумане, через который прорывалась, подобно пульсирующему свету маяка, всего одна мысль. Я ничего не помню из того, что было со мной до поломки диктофона. Абсолютно ничего!
— Ничего… — прошептал я.
— Простите, господин Вильфрид. Пожалуй, я зайду позже. Когда вам станет лучше. Еще раз простите.
Я не заметил, как он вышел из палаты. Я давно уже понял, что у меня есть какие-то провалы в памяти, но только сейчас я, наконец, осознал, в какой момент, в какой день и час они начались. Нет, я не думаю, что проблема как-то связана со мной, с какой-то травмой или с чем-то вроде… У меня было только одно объяснение этому. Осколки фактов складывались в общую картину.
В журнале больницы пограничной субреальности я был отмечен, как умерший. Раньше я видел такую отметку у Эдварда Дарио, сейчас я уверен, что нейронет стер его личность. Скорее всего, такое же решение было принято искусственным интеллектом и относительно других пациентов из списка, в котором я значился под номером 179. Возможно, процедура стирания была начата, но во время нее я был выброшен из нейронета в объективную реальность. Процесс стирания моей личности, по-видимому, начинался со стирания памяти, но он не был завершен. Его прервали ровно на этом моменте из моей жизни, который я помню ярко и отчетливо, но ничего не помню из того, что было раньше. Не травма головы и не психическое расстройство лишило меня памяти. Сомнений в том, что это сделал нейронет, у меня больше не было.
Но есть ли у меня способ вернуть память?
В палату зашла медсестра.
— К вам еще один посетитель, господин Вильфрид, — сказала она. — Разрешите ее впустить?
Её? Кого?
— Да! — ответил я.
Я мог бы догадаться. Дверь открылась, и в палату вбежала Лиза.
