Оставив в кармане увесистый нож, я тянусь через консоль, открываю бардачок и достаю оттуда перчатки и пистолет HK USP сорокового калибра. Обычно я пользуюсь клинками, отдавая предпочтение более близким контактам, но интуиция еще никогда не подводила – с моей стороны было бы глупо взять нож на встречу, которая вполне может обернуться перестрелкой.
Я натягиваю перчатки, разминаю шею – спина отзывается глухим хрустом. Выйдя из машины, я прячу пистолет за пояс брюк и двигаюсь вперед. Я иду не спеша, стараясь не нарушать царящую здесь тишину. Я навострил уши, рассчитывая услышать ехидный смех Ру или, может быть, его резкие слова. Но вокруг тихо, только стрекочут цикады на деревьях, да ветер шелестит листьями. Небо темнеет вместе с заходящим за горизонт солнцем, и, пока я иду к входу в пещеру, обзор становится все хуже и хуже. Обычно мы встречаемся прямо перед ней, но могло быть, что сегодня они переместились подальше внутрь.
Сердце бьется медленно и ровно: я давно научился контролировать его ритм, еще когда мой дядя рассказывал, как это приятно – ощущать его ускорение под своими ладонями.
Что-то не так.
Слишком уж тихо. Подошва ботинка задевает что-то твердое, и я замираю и смотрю вниз.
В глаза бросается яркий отблеск.
Я вдыхаю, сердце сбивается с ровного ритма.
Садясь, я сметаю ветки и хрустящие листья и нахожу знакомую мне вещь ослепительно-красного цвета.
Рубинового, если точнее.
Сердце уходит в пятки.
Нет.
Я выпрямляюсь и тянусь за спину, чтобы достать пистолет. Живот сводит от напряжения, пока я сжимаю в руках сделанную на заказ зажигалку Ру. Я подхожу ближе к краю пещеры и останавливаюсь.
В ушах стоит такой гул, что я почти не слышу грохот пистолета, упавшего на землю.
Прямо передо мной лежит Ру. Его тело привязано к дереву, из его рук и ног торчат гвозди, а торс рассечен прямо по центру.
По венам струится лед, оголенные нервы гудят, как неработающий телевизор. Ноги словно налились свинцом, но я осторожно продвигаюсь вперед, чувствуя острое желание бежать в противоположную сторону. Хочется отмотать время назад, чтобы исправить эту ошибку.
Глубоко дыша через нос, я сглатываю, сдерживая плотный комок в горле, и поднимаю подбородок, оценивая травмы.
Его глаза открыты и налиты кровью – те же самые глаза, которые дарили мне доброту, когда я был маленьким мальчиком, привыкшим видеть лишь жестокость.
Губы его тоже открыты, те самые губы, которые научили меня никогда не сдаваться. Те самые, которые говорили мне, что я ему как сын.
В груди клокочет так сильно, что меня выворачивает наизнанку, меня сгибает пополам, и я упираюсь руками в колени, пытаясь сдержать истерический приступ.
Потихоньку я выпрямляюсь, переводя взгляд на разорванную плоть его рук – тех самых рук, которые научили меня владеть ножом и стрелять из пистолета. Те самые, что спасли меня от многолетних мучений, что причиняли мне зло, которое даже я теперь не в силах постичь.
Меня снова подташнивает, и я отворачиваюсь, раздувая ноздри и пытаясь подавить прилив воспоминаний, стремящихся вырваться на поверхность. Но теперь уже слишком поздно: осознание и горе обрушивается на меня подобно урагану, но разум не может поверить в то, что этот растерзанный труп, лежащий передо мной сейчас, был человеком, что научил меня всему.
Человеком, который защищал меня от кошмаров.
Я подхожу ближе, ноги то и дело норовят споткнуться о землю, руки трясутся, пока я добираюсь до дерева. Ботинок поскальзывается в луже, забрызгивая брюки. Я замираю, глядя на кровь – жизненную силу единственного человека на этой земле, который настолько переживал за меня, что принял к себе. Жжение в сердце разгорается, царапая горло и заливая глаза. Слезы стекают по лицу и капают с подбородка, а зияющая дыра в груди трещит и содрогается, отчего кажется, что мои внутренности вот-вот разорвутся на части.
От запаха металла в горле разливается желчь, но я не обращаю внимания на зловоние: я тянусь к гвоздю, вбитому в левую руку. Он скользкий, покрытый засохшей кровью, и когда я усилием воли вытягиваю его, тошнотворный звук, с которым металл отделяется от плоти, способен вывернуть наизнанку даже самый крепкий желудок.
Я разглядываю гвоздь на ладони – ощущение такое, будто его вбивают в меня. А тем временем что-то мрачное и очень тяжелое проникает сквозь образовавшиеся пустоты, скользит по коже и обвивает шею, словно петля.
И когда я усилием воли заканчиваю с остальными конечностями, а его тело сползает с дерева и падает на землю, я понимаю, что даже разбитые сердца могут разбиться еще больше.
Потому что мое только что превратилось в пепел.
Его не прости умертвили.
Его выпотрошили и бросили на съедение животным.
Но я хуже любого дикого зверя, обитающего в этих лесах, и буду охотиться за каждым, как за добычей, купаясь в их крови и танцуя под их крики, пока они не раскаются в своих грехах.
Я скрежещу зубами с такой силой, что челюсть клацает, зрение мутнеет, а в груди поселяется глубокая боль.
Я мог это предотвратить.
Но я был с…
Венди.
