В корзинку, помимо всяких крендельков и пышек, он положил мешочек с лавандой и пару атласных лент, белых, как парное молоко. Нынче ленты украшали голову Лешей. Она разделила темную копну пробором и, скрутив небольшие косы, вплела в каждую по белой ленте, соединив их жгутом на затылке. Остальные пряди свободно волнились по спине и плечам, отливая золотом на солнце. С лентами Айя промучилась все утро, разглядывая свое отражение в кадке с водой, и, заметив что Калеб пристально смотрит на нее, она нервно убрала небольшой завиток за ухо. Ей хотелось знать, что он о ней сейчас думал, и она, нервничая, пыталась рассмотреть на его лице мало-мальское одобрение своему труду.
Красивое лицо девушки смотрелось как вылезший из грубой проталины подснежник. Именно так подумалось Калебу. Аккуратная головка с вплетенными лентами противопоставлялась мешковатой длинной жилетке из овчины, застегивавшейся на две резные пуговицы. Под ней виднелась самого грубого сукна рубашка с завязками под горло. Почти что мужские штаны, подпоясанные сплетенным жгутом, были заправлены в мягкие сапожки. Руки девушки украшали связанные нарукавники, потрепанные то ли временем, то ли бытностью в лесу, а на поясе под жилетом висел клинок. Колчан и лук в этот раз Лешая, видимо, решила не брать, но в остальном по-прежнему напоминала маленького бойца с лицом сказочной принцессы. Хмурящейся, но принцессы, и Калебу невольно хотелось ее раздеть, чтобы высвободить этот несчастный цветок из грубой и столь неподходящей оболочки. Нагой он ее уже видел, и сейчас смотрел куда-то под одежду, вспоминая каждый изгиб грозной охотницы. Ей бы очень пошло какое-нибудь платье, которое носили девушки в деревне, а, впрочем, можно было и вовсе обойтись без одежды. Вот только клинок девушки, за рукоять которого та гордо уцепилась, отогнал эту мысль подальше.
– Ты смотришь очень странно, – сказала Айя, к досаде не почувствовав столь ожидаемой похвалы.
– Как?
– Не знаю, но… Мне хочется убежать.
– Думаешь, я тебя обижу?
– Как знать.
– Тогда… Зачем ты пришла?
Зачем она пришла? Хороший вопрос. Она и сама старалась дать на него какой-то вразумительный ответ, кривляясь перед кадкой с лентами. Людей она опасалась, это правда, но Калеб вызвал в ней странные противоречия и желания, коих раньше девушка не испытывала. Она не соврала, сказав, что хочет убежать. Но она не сказала всей правды – еще больше ей хочется остаться и поговорить. Ей так этого не хватало. Отец дал ей все, что мог, но звук человеческой речи был для него недосягаемым сокровищем, а ей так хотелось с кем-то поболтать о самых простых вещах, а Калеб к тому же… Он был ее ровесником, и… Она… Путалась, боясь признаться еще в одной вещи. Посади рядом еще десяток чужаков из деревни, она бы хотела поговорить именно с ним, глядя в его лучезарные глаза и слушая его мягкий высокий голос.
– Поговорить, – повторила она за своей мыслью.
– Это хорошо… В деревне говорят, ты – почти что ведьма.
– И? – Айя почувствовала как внутри больно кольнуло. Неужели она напрасно вплела ленточки в волосы! Девушка нахмурилась и надула губы. – Ты тоже так думаешь?
– Если уж и ведьма, то слишком красивая. Впрочем… Как знать. Одно другого не исключает… Да и… Меня это не очень-то пугает.
Калеб простодушно улыбнулся. Еще вчера эта его улыбка вызывала в ней бурю негодования, но сегодня Айя обрадовалась ей. Ее назвали красивой. Щеки девушки тронул стыдливый румянец, и она, убрав руку с клинка, присела на колени перед собеседником.
– У вас в деревне я видела очень красивую девушку.
– Да?
– Да… Она живет в очень большом доме у леса, и по утрам выходит в прекрасном белом платье, чтобы набрать воды. У нее волосы рыжие как беличий хвост. – Айя заговорила с особым вдохновением, видя прекрасную деву наяву, и пригладила прядь своих темно-каштановых волос, будто сожалея, что ее волосы темнее, чем хотелось бы. – Она, наверное, какая-нибудь графиня? – «Графиня». О графинях ей рассказывала Гаэлле, описывая их неземными красавицами, и ей непременно захотелось блеснуть этими своими познаниями.
– Ха-ха-ха… – Вдруг разразился смехом Калеб.
«Графиня» была молодой женой старосты Гувера. По утрам бесстыдница, как ее называла большая часть старых клуш, выходила в ночной рубашке, приспуская ее до груди или же наоборот задирая подол повыше, словно пыталась намеренно совратить кого-нибудь. Староста молодую развратницу порой наказывал, всыпая розг по полной, но той, видимо, это нравилось, ибо на следующее утро она опять выходила за водой в неглиже. Да и… За жалобами на тяжелую жизнь девушка замечена не была.
– Я сказала что-то не то? – Покраснела Айя, видя как Калеб утирает слезу от заливистого смеха.
– Нет. Нет… Что ты, – успокоил он ее, и сам выдохнул иссякшую смешинку. – Она совсем не графиня. Просто жена очень уважаемого человека.
– Хм…
– Так… Ты и вправду живешь в лесу? – Огляделся Калеб, меняя тему.
– Да.
– Не страшно?
