Юноша закричал почти дико, с надрывом. Он сам от себя не ожидал такого. Только его вряд ли кто-то услышит сейчас: малая библиотека пуста, да и люди в замке заняты сейчас – им не до криков. Наслушались уже… Кирилл в ужасе отшатнулся от своей картины, наткнувшись на ту самую отодвинутую полку и чуть ли не половину безделушек повалив с неё. Ну как же: услужливое воображение тут же дорисовало и второй стилет, висящий в ножнах на поясе, и чёрный камзол с серебряным шитьём по краю, и длинные волосы, разметавшиеся по плечам, и даже глаза – отчего-то неуместно-живые, ярко-синие, с чуть расширившимся зрачком... – Почему?.. – после крика шёпот казался едва ли уместным, но всё же: – По-че-му… ты? Кусочек угля из его онемевших пальцев легко упал на каменный пол, глухо стукнувшись о него и разлетевшись на несколько осколков. Как хрупко дерево становится, когда сгорит почти дотла… Таким же хрупким, как человеческая жизнь…
Комментарий к 8. “Стилет”
====== 9. “Улыбайся чаще. И тогда, чаща улыбнется тебе” ======
Что может быть ужаснее всего? Что может убивать не оружием, но пустотой? Что может свести с ума, ни разу не послав и ложного образа? Одиночество. Даже в Космосе – там, где нет ничего кроме сжигающе-холодного света звёзд, да тонкой, но невероятно прочной вязи траекторий небесных тел… Даже там, в вечном холоде, нет одиночества. Такого, какое может пожирать человеческое сердце. Но это скорее болезнь, чем что-либо ещё. Притом болезнь излечимая. Много сил нужно приложить, чтобы избавиться от неё, много времени потерять и душевных мук претерпеть. А ещё нельзя отчаиваться. Самое последнее – опускать руки, даже если наперёд знаешь судьбу свою и знаешь, от чьей руки погибель придёт. Даже если сам себе предрёк такой путь и встал на него пусть недавно, но твердо.
Кирилл сначала просто сидел, привалившись к стене и глядя на разбившийся уголёк. В том месте, куда он упал, на каменном полу были чёрная угольная пыль и пара крошек – остальное разлетелось по углам. Он прекрасно понимал, ЧТО нарисовал. И понимал – именно так и будет. После потрясения и понимания пришла обида: что же надобно сотворить такого, за что тебя убьют? Да и кто убьёт? Тот, кому, по большому счёту, ты спас жизнь. Искусный и безжалостный воин, закалённый сотней битв, искупавшийся в крови своих врагов. Мужчина, который подарил ему свой поцелуй однажды… Единственное – никто не должен увидеть его, Кирилла, художество. Так – теперь уже точно – некстати вырисованное на стене у камина. Тут даже шкаф не спасёт, да и глупо будет его задвигать обратно. Мало ли кто может на него наткнуться невзначай? Тяжёлая занавесь – тёмно-синяя, переливчатая, с искусной и витиеватой вышивкой серебряными нитями – отрывалась от карниза неохотно. Но только вот никакой другой, более-менее подходящей тряпки, чтобы стереть со стены угольный рисунок, юноша больше не нашёл. Идея отрезать от неё лоскут с треском провалилась: резать банально было нечем, а плотная ткань рваться не хотела – пришлось парню заниматься вандализмом. Ну, а что ещё делать, если рисунок руками не стирался? Уголь размазывался по рыхлой побелке, и становилось ещё хуже, а с тряпкой дело пошло гораздо лучше: юноше удалось хоть и неполностью, но стереть собственное изображение. – И что ты здесь устроил? – Гвеош уже пару минут стоял за спиной парня и наблюдал за его потугами. Несчастный вздрогнул, но не обернулся, внаглую продолжая тереть основательно почерневшей шторой стену. – Ничего. Порисовал… неудачно. – По тому, как была напряжена его спина – словно палку проглотил – было видно, что воин был последним, кого он вообще хотел видеть в данный момент. – Я вижу. Вернуться хотел? – мужчина спросил это чуть с насмешкой. Ну да, правильно. Было над чем насмехаться. – Да… – у Кирилла не было смысла врать. Ровно так же, как и говорить о большем, чем его спросят. Мог бы предупредить, – Гвеош стоял совсем рядом с юношей, нахмурив брови и всматриваясь в почти стёртый рисунок. Там и увидеть-то можно было только разве что кроссовок, всё ещё щеголяющий прорисовкой и поблёскивающий чешуйками угля. – Смысл? – Убирай всё. Я поесть нам принёс. – Да, именно. Смысла не было. А воин так и не положил руку на плечо Кириллу, не развернул его и не посмотрел в его серые глаза. Расхотелось. Зря, наверное.
