Едва шевеля окоченевшими губами, я твердо отвечал:
— Нет.
Снова на какой-то горке завиднелись желтые огоньки — опять какая-то деревня. Въехали под собачий лай и в эту, проехали до конца, остановились у крайнего дома. Никанор соскочил с розвальней, открыл дощатые ворота. Мальчик сам, без никаноровского «Н-н-о-о!..», пробежал несколько шагов, остановился. Откуда-то из темноты с радостным визгом выскочили две собаки. Они бросались то на лошадь, то на сани, то на Никанора — визжали, стонали, взлаивали.
— Отрыж! — кричал на них Никанор.
В окнах мелькнул свет, в сенях послышались голоса, на крыльцо выбежали с фонарем. Это была Настя. За ней виднелся еще кто-то.
Неужели приехали?
Мы шли темными сенями, поднимались по каким-то невидимым ступенькам, проходили в двери. Впереди шла Настя, держа фонарь.
— Сюда! Сюда! — звала она, распахивая дверь в избу.
Здесь пахло дымом и керосиновым чадом от лампы над столом, в неярком свете вдоль стен видны были широкие деревянные лавки, белые занавески на замерзших окошках, угол побеленной русской печки. В углу перед иконой мерцал огонек лампадки. Маму обняла какая-то толстая женщина, в которой я не сразу признал тетю Клавдию, жену Ивана Никитича. Они целовались, что-то торопливо говорили, каждая свое, не слушая друг друга.
Из сеней доносился натужный голос Никанора:
— Куда?..
— В кладовку, в кладовку, — командовала там Настя.
Никанор таскал из саней багаж.
Потом мы сидели за столом, по столу бегали длинные рыжие тараканы. Я пил горячее молоко, ел кашу, вкусную жареную картошку, но все это было как в тумане… Донесся голос мамы:
— Спит совсем. Куда его?
Меня вывели из-за стола, где-то в темноте я упал на что-то мягкое, и мое путешествие в деревню кончилось…
На другой день жизнь началась рано. Когда я проснулся, в кухне слышались голоса, что-то звякало, плескалось. Эта половина избы была разделена деревянной перегородкой. Настя спала за перегородкой, на своей кровати, мама — здесь, на Никаноровой. Я лежал на полу, на мешке, туго набитом холодной соломой. Вылезать из-под одеяла на хотелось, но пришлось. Я вышел в кухню. Там так же, как и вчера, над столом горела лампа, в русской печке полыхал огонь, дым из чела тянулся в трубу. У печки крутилась Настя — в руках длинный ухват, — таскала из печки чугуны с кипящей водой, разливала воду в кадушки, сыпала в кадушки муку, мятую картошку, мешала палкой.
— Ты чего? А-а-а… — догадалась она.
Вывела в сени и показала на дощатую дверцу.
Когда я вернулся в избу, Никанор прикреплял к столу сепаратор — машинку с большим баком и длинной ручкой. Настя вылила в бак молоко из подойника, взялась за ручку.
— Дай-ка мне! — предложил я ей, берясь за ручку.
Та сдвинулась, сначала тяжело, медленно, но оборот за оборотом все легче, все быстрее, и вот я кручу ее одной рукой. Сепаратор загудел ровным гулом, из одной трубочки побежали сливки, из другой — снятое молоко.
Если б я знал, что, взявшись за эту ручку, буду крутить ее не переставая каждый день в течение четырех лет…
Заголубели окна, забрезжил рассвет.
— Завтракать! — крикнула Настя маме.
Завтракали мы тут же, в кухне, за тем же широким деревянным столом, за которым вчера ужинали. Но где же Иван Никитич и тетя Клавдия? Тут есть какая-то «другая половина». Вчера, когда Никанор таскал с улицы багаж, Настя крикнула: «Тащи на ту половину!..»
Только позавтракали — пришла тетя Клавдия.
— С добрым утром.
Сказала как-то нерадостно, без души, ни на кого не глядя, будто на что-то сердитая, но с мамой обнялась, поцеловалась.
— Лампу-то погасить пора, — ворчливо велела она. — На улице, слава богу, вон как светло.
Никанор дунул на лампу.
— Пойдемте, — сказала тетя Клавдия. — Иван Никитич зовет.
Мы с мамой вышли за ней в темные сени. Направо — я уже знал — выйдешь на улицу или во двор, где стоит скотина. Но мы шли прямо. Тетя Клавдия открыла дверь, и мы оказались в светлой комнате с двумя большими солнечными окнами. Комната оклеена обоями, у стены черный буфет, полный посуды, посредине стол с красивой скатертью. Направо еще одна комната, где стояла кровать с высокой спинкой и блестящими шарами. Но тетя Клавдия открыла еще одну дверь. Такой комнаты даже у нас в Лигове не было. Большая, с несколькими окнами, с золотым образом в углу, с фикусом в деревянной кадке. Возле окна стоял письменный стол с зеленым сукном, бумагами, чернильным прибором на мраморной доске и перекидным календарем. Рядом со столом стояла легкая бамбуковая этажерка, полная книг; на полу — большой, разноцветный ковер. Но главное было на стене: на маленьких коричневых рожках висела охотничья сумка-ягдташ, кожаные патронташи, полные патронов, и двуствольное ружье. Под ружьем на диване сидел Иван Никитич в куртке, расшитой желтыми шнурами.
Иван Никитич заговорил с мамой — она упавшим голосом его благодарила, он ее утешал.
— Да ладно, — снисходительно говорил он, — какая же там плата! Что с вас возьмешь? Поможете по хозяйству. Лето придет, всем работы хватит. А со школой… ну, что сделаешь? Была одна на всю волость — и та закрылась. Время сейчас такое… Не до жиру, быть бы живу…
