Иван Никитич сердито ткнул меня в бок:
— Молчи! Не связывайся… От греха подальше.
Мама испуганно зашептала:
— Да ты что?.. С ума сошел!
Настя по-прежнему молчала, будто все это ее не касалось.
Так мы и ехали — долго, иногда останавливаясь. Светлые лучики в вагонных щелях потускнели, потом ярко зарозовели и потухли. В теплушке светилась только печка, когда в нее подбрасывали щепки. Да изредка мелькали красным огоньком махорочные цигарки.
Спали кучей, привалившись друг к другу, сжавшись от холода — мама, Настя, Иван Никитич, я.
Снова показались вагонные щели. Зарозовели, заголубели, засветились дневным светом. Иван Никитич забеспокоился. Скоро наша станция. Остановится ли на ней поезд? Если и остановится — успеем ли выгрузить багаж? Воя его сколько, да тяжелый какой.
Иван Никитич, прикладываясь к щелям, поглядывал из вагона — не проехать бы! Но вот поезд остановился, дверь откатили, станция Торбино.
Иван Никитич радостно закричал:
— Ну, слава богу! Наша следующая! Добегу до машиниста — остановится он на нашей Боровенке?
От машиниста вернулся запыхавшийся, радостный.
— Обещал остановиться. Давайте багаж к дверям таскать.
Неожиданно проявила себя Настя.
— Эй, кавалеры! — крикнула она матросам. — Помогли бы.
Я удивился. Смелая! Я бы не решился после вчерашнего. Матросы кинулись к вещам чуть ли не всей командой.
— Полундра, граждане! Раздвинься шире!
Багаж мигом оказался у дверей.
— Все вытащим! Весь вагон выкинем, а Настю оставим, — кричали матросы. — Настя! Поехали с нами на контру! Мы ее мигом ликвидируем!..
Поезд шел все тише, тише и остановился. Откатили дверь, и в темный вагон ударило ослепительное солнце. Поезд стоял на высокой насыпи. У меня захватило дух. Я ослеп от солнца и яркого, чистого снега. Передо мной, насколько видно, далеко, далеко, до самого синего неба, — сверкающие поля, голубой лес, серенькая деревушка с белыми дымками над крышами. И светло-светло. Под насыпью желтая, извилистая дорога, на дороге лошадка, тащит воз сена.
— Что рот разинул? — сердито прикрикнул на меня Иван Никитич. — Таскай вещи!
Но вещи матросы уже выкинули, они горкой лежали на дощатой щелястой платформе.
— Настя! Пересчитай! — волновался Иван Никитич. — Посмотри в вагоне. Не осталось ли?..
К Ивану Никитичу неторопливой рысцой подбежал небольшой кряжистый человек. Борода, усы, брови сливались с лохматой шапкой, под которой торчал большой круглый нос.
— С приездом, Иван Никитич!
— Здравствуй, Никанор. Дома как? Всё живо, цело? Давно ждешь?
— Дома хорошо. Приехал, как наказывали, с вечера. Малыш в саночках, Мальчик в розвальнях…
Никанор говорил не торопясь, однотонно, не повышая голоса. Маленькие коричневые глаза тоже не торопясь шевелились где-то под бровями.
Длинные, выше колена, валенки Никанора подшиты толстым войлоком, но подшиты аккуратно, добротно. Полушубок, ношеный, потертый, с заплатками, но крепкий, зашит, заштопан, крючки-петли пришиты плотно, надежно, по поясу опоясан цветистым красным кушаком.
— Вот, Никанор, — заговорил Иван Никитич, мотнув головой в нашу сторону. — Родню привез! В Питере-то голод. Дохнет народ.
В голосе его как бы послышалось раздумье: «А не зря ли я с ними связался?»
Никанор с безразличным видом тронул рукавицей шапку.
— С приездом, — проговорил он и критическим взглядом осмотрел нашу одежду.
Мы, одетые по-городскому, дрогли на этой маленькой железнодорожной платформе, открытой со всех сторон бойкому ветру. Я вспомнил вчерашний рассказ Насти: ехать-то надо двадцать девять верст! Настя говорила, что, пока едешь лесом, не холодно, а вот когда по замерзшему озеру — ветер страшенный. У меня замерло сердце: как же мы с мамой?
— Ну, с богом! — сказал Иван Никитич. — Я к Петру Семенычу зайду. — И пошел к лестнице, вниз с платформы, к станционному домику.
Никанор снял кушак, связал два огромных, тяжелых мешка, присел на корточки, крикнул Насте:
— Подкинь!
Крякнул, взвалил мешки на плечо и понес с платформы вниз. Мы тоже взяли кому что по силам и пошли за Никанором.
Лестница крутая, с узкими скользкими ступеньками, и мама упала. Она вскрикнула, покатилась вниз, тюк догнал ее, ударил по голове. Скатившись с последней ступеньки, она сидела, упираясь руками в снег. Мы с Настей подняли ее и посадили на скамейку. Рядом со скамейкой стояла лошадь, покрытая цветным половичком. Никанор укладывал в розвальни мешки, которые принес, и ворчал:
— Дура баба… Без нее не обойдутся! — И крикнул маме: — Гораздо убилась-то? Иди в станцию, погрейся там.
Мы с Настей свели маму в станцию, посадили к теплой печке. И вдруг мама горько заплакала. Сначала она сдерживалась.
— Ой, что же делать? Ой, что же делать? — растерянно причитала Настя. — Где ушиблись-то? Какое место?
Я понимал, что мама плакала не потому, что упала, ушиблась, не потому, что ей где-то что-то больно — руку, ногу. Нет, плакала она по всей своей жизни, которая теперь неизвестно как повернется.
За окошечком в служебном помещении виден телеграфный аппарат, около аппарата сидел бритый мужчина в красной фуражке и внимательно слушал Ивана Никитича.
