— Пойдем посмотрим, — сказал мне Дорошкин.
Мы пошли вдоль платформы, через шевелящуюся толпу замерзающих пассажиров.
— Сплошь мешочники, — определил Дорошкин. — Спекулянты.
Народ обогревался кто как мог: топали ногами, хлопали руками, подпрыгивали, толкались.
— И погреться-то негде, — размышлял вслух Дорошкин, пробираясь через толпу, перебираясь через горы тюков, ящиков, узлов. — А вдруг состав подадут? Да и где? Если и есть где, так там давно под самую пробку набито. Деревенским хоть бы хны. Вон у них шубы какие. А валенки? Вот городским — да-а… Смотри, какая одежонка, вроде твоей…
Я уже давно продрог. Руки, ноги, коленки — точно их и нет у меня. Пальтишко интернатское, сапожонки тоже оттуда.
— Не в твоей одежде по такой-то погоде, — продолжал Дорошкин.
Вдруг он что-то увидел там, впереди, и прибавил шагу.
— А ну, не отставай! — крикнул он мне, не оборачиваясь.
Я бежал за ним как мог. Впереди мотался на ветру большой красный флаг, привязанный к фонарному столбу. Под флагом были составлены винтовки, а рядом топтались молодые здоровые ребята в белых полушубках, валенках, на головах башлыки. Все как один они были подпоясаны широкими черными ремнями с наганами в кобурах. Уже вблизи я разглядел — под башлыками у ребят матросские бескозырки. То-то Дорошкин и кинулся к ним.
— Здорово, братва! — крикнул Дорошкин. — Вы это куда?
— А-а-а! Дорошкин! Здорово, браток. В Бологое мы… По мандату. Там какая-то пехота Советской властью недовольна, так мы туда… разъяснить дуракам, что к чему!
На развевающемся флаге я прочитал: «Кто не с нами, тот против нас».
— Братцы! — закричал Дорошкин. — Помогите! Родственнички с голодухи загибаются. Помогите в вагон запихнуть.
— Давай! — закричала братва. — Запихнем и выпихнем. Где твоя родня кровная?
Дорошкин подтолкнул меня к матросу:
— Погрей мальчонку, я за барахлишком сбегаю.
Матрос распахнул шубу, прикрыл меня полами. Не успел я отогреться, сквозь толпу вылез Дорошкин, он тащил санки. Настя, мама и Люська толкали сзади.
Разрумянившаяся Настя в своем романовском полушубочке, в пышном белом шерстяном платке была так хороша, что матросы только ахнули. На Ивана Никитича никто не обратил внимания.
Вдруг толпа колыхнулась, зашевелилась, пришла в движение, все схватились за мешки, ящики, котомки.
— Идет! «Максим Горький» идет! — раздались сиплые голоса.
Замотанная толстым платком старушка, высвободив рот, радостно запела:
— Идет наш «Максимушка»! Идет родимый. Дай-то бог в серединочку попасть.
К платформе, пятясь задом, подходил товарный поезд, медленно катился длинный ряд красных вагонов. Огромные, отодвигающиеся в сторону двери, в углу под крышей маленькое окошечко. На двери надпись: «Сорок человек — восемь лошадей». Поезд еще пятился, а народ кинулся к дверям — с криками, с бабьим визгом, с воплями, с матерщиной.
Тут же рядом хлопнули винтовочные выстрелы.
Матросы сняли со столба свой флаг, разобрали винтовки, кинулись к ближайшему вагону.
— Полундра! — заорали они. — Не подходи! — и ощетинились винтовками. Отогнав от вагона народ, перекидали в него наш багаж, свое немудрящее имущество, запихали нас, влезли сами и задвинули дверь.
— С Люсей не попрощались, — сокрушалась мама.
По концам вагона, от стенки до стенки, деревянные нары в два этажа.
— Граждане штатские! — распорядился командир. — Направо ваши, налево наши. Чтоб без обиды.
— Живем, братва!
— А дрова? Чем топить?
— Ломай нары! Нам на нашу дорогу хватит.
В вагонную дверь стучали, просили:
— Дяденьки! Пустите.
— Гуляй мимо! Бог подаст, — откликались матросы.
В дверь загрохотали чем-то тяжелым, вроде ружейными прикладами.
— Открывай! Стрелять буду!
— Чего надо? Кто такой будешь?
— Открывай! Комендантский патруль.
В щель просунулся длинный ствол пистолета, за ним в дверь пролез человек в кожаной тужурке с красной повязкой на рукаве.
— Кто такие? Документы! Почему вагон заняли?
— А мы с мандатом. На подавление контрреволюции. Разбираешься, чья подпись и печать на мандате? — загалдели матросы.
— Все равно! Запускай народ!
В вагон полезли замерзшие люди. Матросы притихли.
— Настя! — закричал Иван Никитич. — Кидай багаж на верхнюю полку. Растащат — перекреститься не успеешь.
Народу набилась полная теплушка. Наломали досок, разожгли печку. От головы поезда донесся лязг вагонов. Дернулся и наш. Под полом звякнуло, стукнуло, теплушка заскрипела, затряслась, зашевелились стены, нары, в щели подуло холодом, а по теплушке пронесся общий вздох облегчения:
— Слава те господи! Поехали!
В теплушке темно: окошечки под потолком забиты досками, дверь задвинута и свет попадал только через щели. Люди сидели тесно, бок о бок, спина к спине, мерно, в такт хода поезда, потряхивая головами. Молчали, не разговаривали. Еще не обвыклись. Только с противоположного конца вагона время от времени кричали матросы:
— Настя! Где ты там? Давай на нашу сторону! У нас теплее!
— Эх, Настенька! Сестричка! Погреться бы об тебя!
Я не выдержал и крикнул:
— Не пойдет она к вам. Дураки! А то вы еще «под семейку»…
В вагоне раздался хохот.
— Ай да защитник нашелся! — смеялись матросы. — Малявка! Иди сюда, я тебе уши нарву.
