Когда мы вернулись в свою половину, мама сказала:
— Туда… на ту половину, не бегай. Иван Никитич не любит.
Маме было явно не по себе после разговора с Иваном Никитичем, но расспрашивать не стал почему. Мне не терпелось на улицу. И, выскочив в сад, зажмурился, ослепленный солнцем и снегом.
У самого крыльца в пушистом инее стояли раскидистые яблони — каждая ветка, сучок разукрашены сверкающими иголочками, и в каждой иголочке солнце. От яблонь на снегу лежали голубые тени. В конце сада баня — чуть приметное окошко, труба, из трубы дым. Еще дальше, за баней, шла отлогая луговина, по ней извилистой серебряной полосой заиндевевшие деревья отмечали берега речки. За речкой начинался лес.
На меня с лаем набежали две собаки. Два здоровых пса в желто-коричневых пятнах, похожие друг на друга, грудастые, крепкие, с висячими ушами, воинственно поднятыми хвостами. Пригнув к земле морды, они смотрели на меня желтыми злыми глазами, в горле переливался свирепый рык.
Но тут из открытых ворот сарая, из темной глубины послышался окрик Никанора:
— Отрыж!
У собак дрогнули хвосты, опустились, и собаки чуть попятились.
— Не бойся, не тронут, — добавил Никанор. — Иди смело. Отрыж! — крикнул он еще раз.
— Собачки, собачки, — осмелел я от Никаноровой поддержки.
Собаки вдруг присели на задние лапы, завиляли хвостами, морды у них стали умилительные, они ласково заскулили. У меня отлегло от сердца. А тут еще из конца сада послышался голос Насти:
— Шалун! Задира!.. Шалун! Задира!
Собаки рванули на зов, прямо по снегу, взметая лапами солнечные искры.
Дома — это был уже третий дом за мою жизнь — я услыхал, как стрекочет мамина машинка. Первой заказчицей оказалась тетя Клавдия. Она ворошила кусок разноцветной материи, прикидывая на себя, примеривая и так и эдак. Но в этот момент прибежала Настя.
— Клавдия Артамонна! — закричала она. — Баня готова!
Тетя Клавдия бросила материю, схватилась за голову:
— Матушка ты моя родимая! Да что же это я?.. Потом, потом, — замахала она на маму. — Ивана Никитича в баню собрать надо.
Первыми пошли в баню старшие в доме — Иван Никитич и Клавдия Артамоновна. Часа через два Настя по каким-то признакам определила, что пора ставить самовар. Едва только она отнесла закипевший самовар на хозяйскую половину, как на тропинке от бани показался Иван Никитич. Вскоре прибежала и Клавдия Артамоновна.
Теперь в баню отправились мама с Настей. Вот и они вернулись, красные, распаренные.
— Ф-фу, — отдувалась мама. — Ну и Настя! Как она меня веником…
Пришел наш с Никанором черед. Дело шло к вечеру, солнышко уже висело над лесом, мороз прихватывал за уши, под ногами поскрипывало. В предбаннике не холодно, но и не жарко. На полу солома. Разделись, Никанор рванул низкую квадратную дверь — и на нас пахнуло жаром. Я даже присел, но Никанор дал мне подзатыльник и впихнул в жаркую темноту. Захлопнул за собой дверь, подцепил ковшом воды и плеснул на камни. Дышать стало нечем. Он вытащил из деревянной шайки распаренный веник и полез на полок. Я смотрел на него со страхом. Он же сгорит там!.. Как только залезет на самый верх, так и вспыхнет огнем. Ну, если не огнем, то начнет чернеть, как уголь. У меня внизу и то уши жгло как на морозе. Но с Никанором ничего не случилось. Он начал хлестаться веником. Кряхтел, стонал, охал, кричал «о-о-о!.. а-а-а!». Спрыгнул на пол, выплеснул на себя шайку холодной воды — и на улицу. Я за ним в предбанник. Хоть чуть-чуть холодка хватить. Но где же Никанор? Он нырнул в сугроб снега и крутился в нем как юла. Мелькали ноги, зад, голова. Разметав сугроб, Никанор выскочил из него — лохматые волосы, лохматая борода стояли дыбом, на багровом теле белели лепехи прилипшего снега, клубился пар, из распахнутого рта — хриплый рык…
Отдышавшись в предбаннике, Никанор снова залез на полок и, помахивая веником, позвал меня:
— Лезь… не бойся… Привыкай…
Из бани мы вышли, когда солнышко уже закатилось за лес и небо морозно румянилось. Мама и Настя ждали нас пить чай.
Следующий день был воскресный, но все повторялось, как повторялось и в прочие дни. С утра Никанор таскал воду, Настя гремела ухватом у печки, замешивала для скотины пойло, а я крутил ручку сепаратора.
После завтрака, проводив хозяев в церковь, Никанор забрался на чердак и долго там копался. Слез и уселся у окна с шилом, иголкой, нитками и кусками овчины.
Я было сунулся к нему посмотреть, что он делает, но Никанор заворчал и ткнул меня локтем в бок, будто нечаянно.
Только к вечеру он позвал меня в кухню.
— Попробуй, — сказал Никанор и бросил на лавку полушубок, валенки, рукавицы. Я глазам не поверил. Полушубок был великоват, на вырост, но у него был красивый черный воротник и рукава с меховой опушкой. Валенки не новые, подшитые, но зато выше колена, с отворотом. Холщовые портянки я тут же научился заворачивать на ногу так, чтоб не было на них ни морщинки, ни складочки: пройдешь сто верст и пузырей на ноге не натрешь. Я подпоясался красным вязаным кушаком, надел рукавицы.
— Никанор! Милый… — обрадовалась за меня мама. — Да чем же я тебя отблагодарю? Господи! Как мне рассчитаться?
