— Не за деньги же я… Жалко, что ли… — бормотал Никанор. — Из старья. С чердака. — Посопел носом, свернул цигарку. — Рубаху сшей. Сатин у меня… Чтоб с беленькими пуговками!
Так долго и длинно Никанор еще не разговаривал.
— Завтра за сеном поедем, — сказал он, оглядев меня.
Этот день тоже начался как и всегда, — Никанор носил воду, Настя у печки, я крутил сепаратор. После завтрака Никанор, облизывая ложку, буркнул:
— Пошли запрягать. Посоли кусок хлеба.
Я выскочил из-за стола, покосился на мать. Казалось, она сейчас крикнет, со страхом в голосе:
— Куда? За каким сеном? Ты с ума сошел!
Но она не крикнула.
— Выводи Мальчика, — сказал Никанор.
Замирая от страха, я взял узду и, точно кидаясь в глубокий омут, вошел в стойло к лошади. Мальчик запрядал ушами и стал поворачиваться ко мне задом — почувствовал чужого.
— Мальчик… Мальчик, — ласковым тоном заговорил я, стараясь подальше держаться от его хвоста. — Мальчик… Мальчик! — бубнил я, пробираясь к его голове и протягивая кусок посоленного хлеба. Ноздри у него дрогнули, шевельнулась мягкая как бархат верхняя губа, Мальчик повернул ко мне голову. — Мальчик! Мальчик! — обрадовался я, пихая ему в рот хлеб. Пока он жевал, накинул на него узду, взнуздал, чмокнул и сказал, как Никанор, «Нн-о-оо!»
Как запрягать лошадей, я знал. Насмотрелся в Лигове у кузницы и на Тамбовской улице у извозчиков. Даже запрягать пробовал, но не получалось, силенок не хватало: хомут не поднять и супонь не затянуть. И вдруг я решил еще раз попробовать — а вдруг? Я ввел Мальчика в оглобли, с трудом накинул не него хомут, расправил шлею, заложил в гужи оглобли, перекинул дугу. Теперь надо было хомут засупонить, затянуть его тонким сыромятным ремнем. Ногой я до хомута достал, но натянуть супонь не смог. С досадой, беспомощно я оглянулся. Что делать? Никанор уже запряг Малыша и на меня внимания не обращал. На крыльце стоял Иван Никитич, покуривая папиросу, он улыбался.
— Ты смотри, смотри! — заговорил он. — Запрягать умеет! Вот так мальчик с пальчик, мужичок с ноготок!
За его спиной я заметил испуганное лицо мамы.
Иван Никитич подошел к лошади, похлопал ее по шее.
— Не справиться? — спросил он меня. — Пусти-ка… — Он ловко и сильно затянул супонь, завязал ремень, попробовал дугу. — Ничего, научишься!
Никанор бросил в дровни вилы, мотки веревок, за пояс на спину засунул топор, чмокнул — и мы поехали. Стояло голубое утро. Сзади, за деревней, над темной полоской леса теплилась заря. Воздух был морозным, лошади бежали впритруску, ветерок прихватывал нос, щеки. В лесочке свернули в сторону, без дороги. Мартовский настил держал крепко, полозья скользили хорошо, и даже подковный след был чуть заметен. Во всю мочь голосили сороки. Впереди маячила фигура Никанора, изредка доносился негромкий голос:
— Н-ноо, но-оо…
Кричал он просто так. Малыша подгонять не надо: он бежал хорошо, словно с удовольствием, а за ним трусил, покрякивая селезенкой, и мой Мальчик.
На краю широкого луга стояли стога. Кругом натрушено сена, и следы, следы.
Никанор пошел вокруг стога. Я за ним.
— Понимаешь чего-нибудь? — спросил он, показывая на следы.
Я мотнул головой.
— Лось, — показал Никанор. — С лосихой… и теленок. А заячий видел?
— Нет, — признался я, боясь, что мое незнание Никанору не поправится.
— Это, брат, грамота… Постигнуть надо. — Никанор взялся за вилы, подцепил охапку сена, положил на дровни. На нее еще одну, чтоб охапка охапку держала. Кивнул мне:
— Давай!
Я вонзил вилы в стог, стараясь поддеть побольше. Но ничего не получалось. Или не поднять, или взмахивая пустыми вилами. Никанор молчал, дожидаясь. Наконец что-то получилось, и я кинул под ноги Никанора охапочку. Кое-как мы нагрузили оба воза, подобрали все сено. Я был мокрым, хоть выжми, не чувствовал ни рук, ни ног; снег казался то синим, то красным… Увязать воз веревкой не хватило сил, и мой воз затягивал Никанор.
— Умаялся? — проговорил он. — Без привычки… Лезь на воз.
Я припадал лицом к сену, зарывался в щекочущие, колючие былинки. На опушке Никанор крикнул, махнул рукой. Невдалеке на пригорке металось по снегу что-то яркое, огненное: то взовьется в стремительном прыжке, то распластается по снегу, прыгнет вправо, влево, потом зароется в снег, взметая белые искры. Лиса!
— Мышкует! — крикнул Никанор. — На воротник бы ее…
Дома заметали сено на конюшню, распрягли лошадей, задвинули дровни под навес. Я устал до изнеможения. Сел на чурбак, на котором кололи дрова. Холодной бы воды ковш!.. И все равно я был счастлив. Поездка за сеном — поездка на всю жизнь. Я сидел на чурбаке, а перед глазами плыли синие полоски леса, блистающий снег, горластые сороки, пахучий стог сена, рыже-пламенная лиса, запах лошадиного пота, Никаноровой махорки…
Вышиб меня из мечтательности Никанор.
— Чего расселся? Повесь хомуты на место. — Он отряхнул голиком снег с валенок, пошел в избу. На крыльце оглянулся. — Кнут не потерял? — проверил он.
Так началась моя деревенская жизнь.
