Наконец они вышли в зал. Иван Никитич увидел маму. Она уже успокоилась, вытерла глаза.
— Что случилось? — приостановился он.
— Да упали они, — сказала Настя. — С лестницы…
— Ну, ничего, ничего, — проговорил Иван Никитич на ходу, занятый своими мыслями. — Посидите, погрейтесь… Настя! — позвал он ее и вышел на улицу.
Настя выскочила за ним. Мы остались одни. И долго нам так сидеть и греться? Я посмотрел на маму. У нее снова задрожали губы, она отвернулась. Лицо у нее серое, усталое. Сутки в дымной холодной теплушке… Мы устали, голодны. И что делать дальше, не знаем. Теплая печка пригрела нас, и мы задремали.
Визгливо хлопнула дверь. Вошел Никанор.
— Сейчас… — сказал он. — Покурю и… Небось голодные? — вынул вышитый цветными нитками кисет, оторвал квадратный кусочек газеты, насыпал махорки, туго свернул, послюнил, заклеил, присел перед печкой, прикурил от печного уголька.
Он так и курил на корточках, перед печкой, поглядывая на затухающие угли. Накурившись, сказал:
— Ну?.. — и пошел к двери.
Багаж уже лежал в розвальнях, перевязанный веревкой. Пока мы неумело усаживались на солому, он подтянул на оглоблях чересседельник, похлопал Мальчика по спине, взнуздал его, освободил на уздечке бубенцы. Сел в нередок, чмокнул, сказал: «Но-о!..» — и потянул вожжи, и Мальчик, звякнув бубенцами, поднатужился, сдвинул дровни с места и рысцой выбежал на дорогу.
С дороги мы свернули на крутую горку, и Никанор соскочил с розвальней, прикрикнул: «Но-оо… но-оо!» — и в гору пошел пешком. На горе стоял большой двухэтажный дом из толстых, старых, потрескавшихся бревен, с широким крытым крыльцом. Над крыльцом желто-зеленая вывеска «Трактир». Снег перед крыльцом утоптан, разъезжен полозьями, засыпан сеном и конским навозом. У поперечной жердины стояли лошади с торбами на мордах.
Никанор привязал Мальчика к жердине, покопался в розвальнях, вытащил узелок, сунул его под мышку.
— Пошли, — позвал он нас.
— Пойдем, — сказала мама и решительно взяла меня за руку. — Хуже не будет.
В трактире было тихо, светло, тепло, пахло чем-то вкусным. Вдоль стены — деревянная стойка, на стойке большой начищенный самовар, расписные чайники, большие и маленькие, чашки и связки белых баранок. За столиками сидели молчаливые бородатые люди, жевали, пили чай из блюдечек.
Баранки! Вот хорошо-то!
Никанор, как только вошел в дверь трактира, буркнул:
— Марья! Пару чая… две яишни.
— Баранок, пожалуйста, — добавила мама.
Мы уселись за столик, Никанор развязал свой узелок. Краюшка ржаного хлеба, яйцо вкрутую, с помятой скорлупой, кусочек завалявшегося свиного сала.
— Вот, — сказал Никанор, — не погребуйте.
Улыбчивая женщина принесла поднос, поставила на стол чайники, сковородку с яичницей, в глиняном блюде — баранки. Поклонилась, улыбнулась и сказала:
— Здравствуйте! С благополучным прибытием. Вы, что ль, родичи Ивана Никитича?
— Здравствуйте, — улыбнулась ей мама. — Спасибо. А откуда вы знаете, что мы родичи?
— Так вот же, Никанор… А Иван Никитич наверху, у хозяйки, тоже чай пьет. Кушайте на здоровье. Чего мало будет — кликните.
Мама поджала губы.
— Ешьте, пейте, я скоро… — сказал Никанор и пошел к двери.
— А вы-то что же? — спросила мама.
— Сыт, — ответил он. И вышел.
Не успели мы наесться и напиться, как снова появился Никанор. В руках его были два огромных овчинных тулупа с такими воротниками, что в них можно утонуть, и валенки. Все старое, ношеное, пахло чем-то кислым.
— Вот… — сказал Никанор. — Путь-то не ближний!
И вот мы в розвальнях — в тулупах, валенках, зарывшись в солому. Мальчик шел то шагом, то рысцой, взвякивал бубенцами. В деревне у каждого дома из подворотни на нас кидались с хриплым лаем собаки.
В поле, в лесу наступала тишина, да такая, что глаза закрыть страшно. Закроешь — и все вокруг тебя пропало, нет больше ничего, одна тишина. Только звякали бубенцы. Я высовывал из воротника ухо послушать. Особенно в лесу. Сыплется незатейливый серебряный голосок, а под него и глаза закрыть можно, не боязно. Не потому ли и придумали эти бубенчики — немудрящую штуковину разгонять глухую зимнюю тишину?..
Сзади послышались бубенчики — кто-то нас догонял. Никанор оглянулся, соскочил в снег, свернул Мальчика с дороги. Мимо со звоном бубенцов проскочила лошадь с маленькими красивыми саночками, в саночках двое в тулупах. Из одного тулупа высунулась рука, помахала нам, и голос Насти крикнул:
— Вот мы вас и перегнали!
— Это кто же? — спросила мама.
Никанор снова вывел Мальчика на дорогу, крикнул: «Н-но-о!»… — прыгнул в розвальни.
— Хозяин.
И мы поехали дальше. Дорога пошла в крутую гору.
— Ежели замерзли, — сказал Никанор, останавливая лошадь, — пробегитесь пешочком. За санками. Кровь разогнать.
— Ой, не хочется, — устало ответила мама.
— Лошади легче… В такую гору.
Мама нехотя вылезла из саней.
Давно на темном небе виднелись звезды, мороз пробрался сквозь тулуп, валенки и солому, в которую мы с мамой зарывались все глубже и глубже, тьма скрыла и поля и леса, надоел, не развлекал больше звон бубенчиков, а мы все ехали и ехали. Когда же приедем? И приедем ли? Никанор молчал.
— Замерз? — спрашивала мама.
