Никанор был бобылем. В Ручьевском был еще один бобыль, Вася-Солдат: русый, кудрявый, как добрый молодец с картинки. Солдатом его прозвали за то, что он на японской войне воевал и даже медаль получил, — как говорит, «за храбрость при обороне от супостата». У печки подперла рукой щеку его баба, Дуня-Солдатка, сгорбленная, морщинистая женщина в черном платье. Настя про нее рассказывала: красавица была, за год почернела и согнулась — сын остался в чужой земле, в братской могиле в Пруссии. Избенка у них в два окошка — торчат из сугроба кирпичная труба да кусок разлохмаченной соломенной крыши. Никанор говорил, что Вася-Солдат мужик смекалистый, все ему дается, да только лодырь, ему чтоб полегче было, надрываться не любит. В избе у Васи-Солдата все завалено мотками бересты, пучками лыка, ивовых прутьев, связками сосновой лучины шириной в ладонь. Зимой Вася-Солдат плетет, как он говорит, «всякую ерунду» — лукошки, корзинки, мостины, лапти, короба. Кому надо — покупай. Покупают не только в своей деревне, приезжают издалека, товар Васи-Солдата славится. А летом — в пастухах ходит.
Тетя Клавдия Васю-Солдата не любила.
— Лодырь царя небесного. На нем пахать можно… А он бездельничает!
У Васи-Солдата свой надел, но, как и Никанор, этот надел он сдает в аренду Прокофию. У Прокофия рабочей силы — свои две руки да шесть бабьих: жена-хозяйка, дочка Варька на выданье и жена убитого на войне старшего сына, невестка-вдовуха. Сам Прокофий до земли и работы жадный, без дела минуты не пробудет и бабам зря присесть не дает. Как говорят, «черт двужильный».
В избу вошел высокий худощавый мужчина в белой лохматой папахе. Он взял под козырек, по-военному:
— Здравия желаю, товарищи хозяева.
Лицо сухощавое, тоненькие короткие усики. Сбросил полушубок, поправил гимнастерку, ремень, кобуру с револьвером, пощупал-проверил, тут ли на груди беленький крестик на черно-оранжевой ленточке. Все это он делал правой рукой. Пустой левый рукав заправлен за широкий офицерский ремень. Это был сын ручьевского крестьянина Ефимова, Андрюшка-Прапорщик. Год назад вернулся с фронта без руки, с Георгиевским крестом, в чине прапорщика.
Приезжий землемер расчесал стриженую бородку, надел золотое пенсне, заглянул в бумажку. В избе притихли.
— Ну вот что… — заговорил он. — Как вас теперь величать? Господа? Граждане? Или товарищи? По новому-то стилю. Календарь и то вперед шагнул… на тринадцать дней, на целую чертову дюжину!
— А давайте по-старому! — звонким тенорком предложил Аким-Хуторянин. — Мужички, да и все тут.
Аким славился дочками. Как-то в церкви Настя мне их показала.
— Во-о-н стоят… Курносые. Щеки круглые, как надутые. Губы синие-синие. Видишь? А ноги знаешь у них какие? Коротышки.
Звали сестер — Пашка, Фенька и Глашка. Только, которая из них которая, я не разбирался. Похожи друг на дружку как копейка на копейку.
Как-то раз Аким на кухне печально сказал:
— Куда мне с ними деваться? Для красивых женихов не хватает, на германца все ушли. А моим какого прынца ждать? Так вековухами и останутся. Вот того и гляди в подолах таскать начнут! Рази удержишь? Здоровущие такие… Ну и работящие, конечно, как кобылы. Все хозяйство на себе тащат. Я им только камандываю — туда, сюда…
Единственный из всех хозяев, Аким соблазнился грошовыми «поземельными» и перетащил избу и хозяйственные постройки на хутор. Домишко его сиротливо чернел на фоне леса, на горушке.
— По-старому, так по-старому, — согласился землемер. — Так, мужички-миряне. Про Декрет о земле и мире слыхали? Слыхали. Так вот… Пришло время резать землю генерала Веселовского…
— Да надо ли? — как бы в раздумье проговорил Аким. — На кой она нам ляд?
— Не торопись, Акимушка, не торопись, — оборвал его Иван Никитич. Он сидел в переднем углу за столом рядом с землемером. — Тебе без надобности, а кому-то потребуется.
— Потребуется! — подтвердил Андрюшка-Прапорщик. — Что ж мне, так и сидеть на отцовском наделе? — зло закричал он. — Я хозяином хочу быть! А Егорка Прокофьев из плена придет? Ему что, не надо будет? Сколько ртов у него, — Андрюшка-Прапорщик показал на Прокофия, — на один надел? А где ее еще возьмешь, землю-то? Вот что я скажу, товарищи! Эта генеральская земелька в самый нам раз подвернулась. Прямо божья благодать. Да чтоб ложку мимо рта пронести? Не-е!.. Не допустим…
Землемер напомнил мужичкам о новых временах, о переходе всей земли в руки крестьянства, напомнил, что кто не работает, тот не ест. От дверей откликнулся женский голос:
— Знаем мы это. Слыхали. Один с сошкой, семеро с ложкой.
— А как делить? — поинтересовался старик Ефим, отец Андрюшки-Прапорщика. — По наделам? Или по едокам?
Тут все закричали, замахали руками:
— В аренду! За наличные! И пахоту и луга! Доход по едокам!
— Ишь ты, какой складный! «По едокам»! Это как обчество решит.
— А я не желаю!.. Сам пахать-косить буду.
Землемер тоже кричал, махал руками — дескать, угомонитесь на минуту, дайте слово сказать, на то сюда я и приехал, но никто никого не слушал, всяк гнул свое.
