— Ой, да хватит вам… Ой, тошненько, оборветесь.
На старом бревне, опершись руками на тонкую ореховую палку, сидел благообразный с белой широкой бородой дед Гордеев.
— В тоем годе, как пришел я с действительной, на Плоскове престольный был. Тихвинская у них пресвятая, так вот… качелю-то раскачали, а веревка возьми и лопни. Все и полетели, как анделы, в одном направлении… за изгородку, на картофельную делянку. Ну конешно, кто что… Кто рыло, кто руку-ногу. Клашка Серегина задницу ободрала. Так двумя половинками по борозде и проехала… Со смеху умирали.
— Ой, матерь божья, — закрестилась сидевшая тут тетка Фросья. — Молодая была — до страсти любила качаться. А теперь не токмо што… смотреть боязно!
Мне тоже хотелось качнуться на качелях. Но попасть на качели не просто. Не успеют они остановиться, не успеют соскочить ошалелые от качки и высоты качальщики, как на доску кидается новая толпа желающих.
Настя подбежала ко мне:
— А ты что? Чего стоишь? Пошли!
Мы втиснулись на доску, она пристроилась рядом. Я чувствовал ее бок, плечо, волосинки из ее косы щекотали мне щеку.
Вдруг — толчок в спину, и я оказался на земле. Это был черноглазый Ванюха.
— Слазь, — сказал он. — Рано еще тебе с девками. Подрасти маленько.
Пока я приходил в себя от неожиданности, изумления, наливался обидой, Ванюха уселся рядом с Настей и обхватил ее за плечи. По-свойски. Я смотрел на Настю. Что ж она? Но Настя только уселась поудобней да прижалась к Ванюхе.
Обиженный до слез, беспомощный, я поплелся домой. Навстречу по деревне быстро шла мама. Она махала рукой и что-то кричала. Я подбежал к ней.
— Никанора надо, и Настю. Иван Никитич зовет. Гость какой-то приехал, лошадь убрать, самовар ставить…
Я бегом вернулся на горушку, нашел Никанора, рассказал про гостя. Он не торопясь поднялся и, ни слова не говоря, пошел с горушки вниз. Настя еще была на качелях.
— Слазь! — крикнул он ей.
— Чего надо? Чего загорелось?
Никанор молча, как и всегда, шел дальше. На полпути Настя нас догнала.
— Погулять не дадут… Чего стряслось?
— Зовут — стало быть, надо, — буркнул Никанор. Через несколько шагов добавил: — Базатулов приехал.
Я удивился: откуда он знает, кто приехал? Никанор кивнул на дорогу:
— След. Его шарабан.
— Ой, тошненько! — всполошилась Настя. И даже прибавила шаг. — Гость-то какой…
Дома во дворе стояла легкая двухместная коляска на рессорах, с гнутыми оглоблями, на высоких колесах красного цвета; кузов лакированный, сиденья кожаные, мягкие; лошадь редкой красоты: серая, с белой гривой, головка маленькая, большие фиолетовые глаза, шея гибкая, тонкие длинные ноги. Лошадь темная от пота — значит, приехали издалека. Да и дорога — распутица.
— А-а-а… Соколок! — Никанор любовно похлопал лошадь по шее, разнуздал. Соколок пугливо дергал головой.
— Поводи немножко, — сказал мне Никанор, когда мы ее распрягли. — В сарай поставишь, сена кинь. Поить не вздумай! — поднял он голос. — Скажу когда.
Я повел лошадь вниз по тропинке в сад. Чувствуя чужого, она нервно вздрагивала кожей, переступала с ноги на ногу, пугливо прядала ушами, задирала голову, вырывая из рук повод.
— Это кто — Базатулов? — спросил я Никанора, когда поставил Соколка в сарай.
Никанор молчал, сматывая нарядные разноцветные вожжи. Мне нравилось, как Никанор сматывал вожжи или веревку. Один конец в руку и через локоть — раз, раз, раз — в многорядное кольцо. Потом два-три раза туго-туго посередке перетянет. Получится вроде восьмерки. В маленькое очко просунет петлей оставшийся конец, затянет — и пожалуйста — хоть на гвоздь вешай, хоть брось куда, не спутается, не развяжется.
Никанор смотал вожжи.
— Туз, — сказал он. — Козырной. — Кинул вожжи на сиденье шарабана, подмел метлой наваленный Соколком навоз, бросил под яблоню. — Наш Иван Никитич ему в подметки не годится.
С треском распахнулась оконная рама. Блеснули солнцем чисто вымытые стекла, донесся гнусавый, дребезжащий голос граммофона: «Гайда, тройка! Снег пушистый! Ночь морозная кругом…»
— Никанор! — в окно высунулся широкий, глыбистый, краснолицый человек. Голос твердый, решительный. Ветер шевельнул полуседые волосы. — Покорми Соколка. К вечеру обратно поеду.
— Не беспокойтесь… — буркнул Никанор. — Первый раз, что ли?
— Ну, ну! Не огрызайся.
Гость исчез в окне.
