Рама тяжелая, как бы и в самом деле не грохнуть. Но вот я и на чердаке, где под крышей тускло светит маленькое запыленное и запаутиненное окошечко. Вглядываюсь в темноту, ставлю раму, как велел Никанор. В углах старая паутина, висит какое-то тряпье, старые хомуты, обрывки веревок, под потолком ровным рядом, от стены до стены, пушисто подсохшие веники. Вот откуда их Никанор берет каждую субботу! Скудный свет из оконца падал на огромный — мне по грудь — не то ящик, не то сундук. Заглянуть в него, конечно, было бы интересно — что там может быть? Но крышка завалена пыльным хламом, да и вниз надо бежать: Никанор, наверное, вытащил вторую раму…
К обеду вытащили все рамы — и на той половине, и у себя. Распахнули окна — и по дому пошел гулять весенний холодок. В избе стало прохладно, дышалось легко, пропала вонь, затхлость. Холодком хватило и тараканов на печке: примолкли, перестали шуршать…
Вечером за чаем Настя сказала, что завтра будут столбы ставить. И пояснила:
— Для качелей. Старые сгнили, еще осенью завалились. Теперь новые поставят.
Оказывается, еще зимой парни нашли в лесу подходящие сосны, срубили, вывезли из леса, ошкурили, девки за зиму свили из пеньки тонкие крепкие веревки. И вот завтра, после обедни, начнут делать качели. Народ соберется, будет гармонь, песни и пляски.
— Пойдешь? — спросила она меня.
— Пойдет, — уверенно ответил за меня Никанор. — Чего в избе-то сидеть?
Утром мы наносили воды, напоили, накормили скотину, я прокрутил сепаратор, и стали ждать, поглядывая на дорогу, когда народ пойдет от обедни. Настя уже щеголяла в новой юбке, плюшевой жакетке, на голове новенький незаношенный платок, в косе лента. Никанор тоже расчесал бороду, усы, надел сапоги с лакированными голенищами и рубаху с белыми пуговками.
— Приоденься и ты, — сказала мама.
Мама сохранила мои интернатовские штаны и гимнастерку из черной «чертовой кожи» с золотыми пуговками. Она их подшила, подштопала и считала моей праздничной одеждой. Я подпоясался ремнем с медной пряжкой, на голову надел фуражку с желтым кантом. Все это не к месту, но…
— Ох! — сказала Настя. — Ну и ну! Настоящий барчук.
В конце деревни дорога шла круто вниз, к мосту через Яимлю, на горушке стояла часовня. Маленькая, квадратная, срубленная из толстых сосновых бревен, похожая на гриб боровичок, с крестом на четырехскатной крыше. В ней хранилась икона «Покрова пресвятыя богородицы», отмечавшая престольный праздник деревни Ручьевской. Горушка обтаяла, просохла, на ней цветисто толпился народ. Слышалась гармонь, частушки, дробный веселый топот кадрили. Девки в новых юбках, в жакетках, в ярких платках, парни в пиджаках, вышитых рубахах, в сапогах с голенищами — все с чужого плеча, поскольку парни еще не совсем парни, мальчишки. Но других пока нет, не вернулись еще.
Мы с Никанором пришли в самый раз. На горушке, чуть в стороне от часовни, копали ямы для столбов выкапывая старые, гнилые обломки. Парень с черным пушком на губе, хитрыми бойкими глазами ткнул в мою сторону черенком лопаты:
— Эва!.. Гляньте-ка! Чучело с огорода. Штаны навыпуск и фуражка казенная.
Многие засмеялись, а я смутился. Одеждой я действительно выделялся.
Но тут закричал Вася-Солдат:
— Чего на парня глаза вылупили? Ну?..
И все снова взялись за работу. Около ям лежали просохшие, смолистые бревна. Вася-Солдат коловоротом просверлил дырки, вырубил пазы, концы бревен сложили, проткнули железными болтами, затянули гайками. Бревна подтащили к ямам. Приготовили багры и ухваты.
— Ра-аз… два-а… Взяли! — скомандовал Вася-Солдат.
Концы бревен, стянутые болтами в крестовину, приподняли.
— Ра-а-аз… два-а… Взяли!
Еще приподняли. Вася-Солдат посмотрел, как концы — входят ли в ямы? Входят!
Парни поднатужились, еще приподняли. В ход пошли багры, ухваты. Длинный багор в руках у черноглазого гнулся в дугу. И вот столбы в ямах.
Вася-Солдат прикинул на глаз — как стоят? Не криво? Не повело в сторону?
— Толкни немножко… еще маленько, — он показал рукой, в какую сторону толкнуть. — Ха-а-ррашо! Заваливай!
Ямы закидали камнями, утрамбовали, засыпали песком.
Поставили и вторую пару столбов. Пятое бревно-перекладину уложили на крестовины, закинули веревку, на нижние концы запетляли широкую доску — и качели готовы.
Парни сели покурить. Девки прошлись вокруг качелей хороводом, уселись на доску, в середину посадили гармониста.
— Эх, кто бы нас качнул! — крикнули девки.
— Ванюха! — Вася-Солдат подправил закатанные рукава. — Ну-ка… Где наше не пропадало?! Чтоб сопли из носа и глаза под лоб!
Ванюхой оказался черноглазый. Он вскочил на конец качелей, взялся за веревки. На другом конце сверкал золотистой бородой Вася-Солдат.
Доска качнулась в одну сторону, в другую… Выше, выше, выше… Высоко взлетает доска. Визг, крики, гармонист что-то наяривает. Доска поднимается выше перекладины, замирает на мгновенье и со свистом летит вниз, чтоб взвиться на другой стороне. Ванюха и Солдат стараются вовсю, с каждым разом поддают сильнее, сильнее. Вот-вот доска перелетит через перекладину… Какая-то тетка-зрительница не выдержала:
