— Ну, брат ты мой! Насмешил. Какой же ты крестьянин? Ты помещик! Вон у тебя хоромы-то… Барские. Да и земли ты прихватил… Без большевиков обошелся. Куда ни глянь — все твоя. Небось на тебя народу-то не меньше, чем у меня на заводишке, работает? И жатва, и сенокос, да и пахать эту землицу мужичков нанимаешь.
— Я землей живу, — стоял на своем Иван Никитич. — Теперь мужику воля. Нам бы только развернуться! Все будет, как у американских фермеров. Мы им, американцам, нос утрем. — Иван Никитич погрозил кулаком. — Утрем, как бог свят.
— «Утрем», «утрем»!.. — передразнил Базатулов Ивана Никитича. — Это вам господа-товарищи утрут. Верю, верю… — Гость вдруг рассердился. — А ну вас! — гневно крикнул он. — Живите, как хотите. Настя! — он расставил руки, целясь в шубные рукава. Настя надела на него шубу, он привычно ловко вскочил в шарабан, разобрал вожжи. — Н-н-оо-о! Трогай!
Никанор выпустил узду, отскочил в сторону, застоявшийся Соколок рванулся, застучав подковами по присохшей от заморозка земле.
Тетя Клавдия и мама подхватили под руки Ивана Никитича и повели домой. Он покорно переставлял ноги и грозился показать американским фермерам «кузькину мать».
За деревней, на бревенчатом мосту через Яимлю, простучали колеса шарабана.
Но Иван Никитич до своей половины не дошел. Он схватился за сердце, протяжно охнул и повалился на ступеньки крыльца. Тетя Клавдия заголосила на весь дом. До кровати Ивана Никитича тащили общими силами. Запахло валерьянкой.
— Никанорушка! Милый… Скорей в Борок, за Лексей Петровичем. Ну, побыстрее…
Никанор буркнул мне:
— Выводи Малыша… запрягать.
…После отъезда волостного фельдшера в доме воцарилось уныние. Никанор сидел на кухне, положив руки на колени; тяжелые жилистые кисти свисали вниз. Наконец он фыркнул и пробормотал сквозь усы:
— Хм-м… Нам-то што? Наши тысячи не пропадут.
Настя молчала и вдруг точно вскрикнула:
— Пятьдесят тысяч! Это сколько же? Стадо коров можно купить. Вот жалко-то!..
— «Жалко»… — передразнил Никанор. — Как пришло, так и ушло.
— А как пришло? — заинтересовалась Настя.
— Молодая еще… — Никанор разъяснять не стал. — Много будешь знать — скоро состаришься.
Спустя некоторое время я узнал: пятьдесят тысяч, что большевики отобрали у Ивана Никитича, действительно как с неба свалились. В молодости Иван Никитич служил старшим дворником у пожилой вдовы-купчихи. У купчихи был большой доходный дом. Старший дворник — голубоглазый, русые кудри кольцами — оказался предприимчивым малым, и когда в одночасье купчиха умерла, завещание оказалось составленным в его пользу. Родственники купчихи кинулись к адвокатам, больше года отбивали у Ивана Никитича это наследство, но и адвокаты оказались бессильны: завещание было составлено без сучка без задоринки. Получив наследство, Иван Никитич дом тут же продал и укатил в родную деревню. К материнской избе пристроил барские хоромы с балконом из цветных стеклышек и взялся за сельское хозяйство. У Никанора он арендовал надел, в генеральском имении — землю под клевер. Перед его глазами маячил американский фермер, но развернуться Иван Никитич не успел…
Иван Никитич не умер, но стал зябнуть — жаловаться, что спина холодеет, ноги ослабли. Целыми днями он сидел в своем кабинете-гостиной и читал книжки. Если день на дворе был жаркий, Настя выносила мягкий стул, ставила на солнце, Иван Никитич в легком полушубке и валенках, опираясь на палку, выходил в сад, садился на стул, поднимал к небу восковое лицо, жмурился на солнце.
В жаркий день Иван Никитич позвал маму и меня к своему стулу.
— Вот что, золовушка, — начал он. — Вишь, погода-то какая! — Он прищурился на солнце. — Вот-вот травка зазеленеет. Скотину в поле погоним. Сегодня на сельском сходе пастуха нанимают. Ну а пастуху подпасок нужен, с каждого двора по очереди. Раньше-то я платил… деньгами. И заботы не знал. Теперь я нищий. Гол как сокол. Так вот… — Он кивнул на меня. — Готовь в подпаски. Чего ему баклуши-то бить? Согласен? — спросил он у меня.
Я растерялся — идти или не идти? И тут же решил: пойду. Но не успел ответить, мама схватилась за голову:
— В пастухи? Мой сын? Иван Никитич! Побойся бога. Да никогда…
Я прикусил язык. Может быть, это почему-то плохо? С чего бы мама так взволновалась?
— Да не кричи ты так! — поморщился Иван Никитич на мамин крик.
Мама заплакала. Мне стало ее жалко.
— Не пойду! — сказал я Ивану Никитичу.
— Ну, думай сама, — рассердился Иван Никитич — Так и будете на моей шее? Кормить мне вас не из чего. А за подпаска я ему шерсти подкину на валенки да овчин на полушубок. Чужому, что ли, отдать? А твой в чем зиму ходить будет? Обносков и тех не наберешь. Вон он какой! Выше тебя вымахал…
Услыхав про валенки и полушубок, я воспрянул духом.
— Мама! Я пойду!
У мамы по щеке катилась слезинка.
— Ладно, — сказала она. — Что сделаешь…
