— Да-а-а… Денежки, денежки! — послышалось из открытого окна. — У тебя, Ваня, сколько накрылось? — Что-то невнятно ответил Иван Никитич. — И у меня не меньше. Теперь не знаешь, что и за деньги считать. Царские? Керенские? Говорят, скоро будут большевистские. Жалко! Обидно! Всю жизнь… Мой папаша грузчиком на пристани в лыковых лаптях щеголял, как говорят — лакированные в клеточку. Так что мне мое не даром досталось. Вот она, седина! Свидетельствует. Этими руками, вот этой головой. На пустом месте, по копеечке, по рублику. На паршивой кобыле верхом по деревням трясся, лен скупал. Понимаешь, Ваня? Головой!.. А теперь говорят — буржуй! Купец. Ну и что? А Третьяков? А Морозов? Таланты! Самородки! Теперь «купец» — ругательное слово. Ну, были среди нас хваты… В семье не без урода. Выворачивали тубу — дескать, на то и щука в море, чтоб карась не дремал…
— Вот и дохлопались до лозунга, — отозвался Иван Никитич. — Чего уж лучше: «Заводы и фабрики — рабочим».
— Хорошо бы только лозунги! — вскрикнул Базатулов. — Ну поговорили-поговорили и хватит. Так нет! Уже комиссары ко мне на заводишко заглядывали — не прибрать ли к рукам?
Мы с Никанором сделали все, что надо: лошадь распрягли, поставили в сарай, бросили сена, прибрали седелку, дугу, вожжи, кнут, а Никанор все чего-то топтался, не уходил. То шарабан передвинет на другое место, шлею пощупает — крепка ли, дугу начал рассматривать. Дуга красивая, разрисованная, но сколько можно ее рассматривать? Меня тянуло к качелям, я уже хотел уходить, как вдруг Никанор сказал:
— В бане вода теплая осталась. Принеси-ка ведро.
«Еще чего? — подумал я. — Зачем ему теплая вода?» — видя, как сам он все поворачивался ухом к окошку, прислушиваясь к разговору. Но за водой все же сходил.
Оказывается, Никанор надумал шарабан мыть.
— Ишь насохло… грязи-то…
Из окна по-прежнему слышался голос Базатулова:
— Вот такие, Ваня, новости. Выходит, за горло берут. Это как понимать? Мы что же — не сыны своего отечества? Вот приехал посоветоваться. Что будем делать? Неужто они нас не признают? Да нет! Не может быть… Не обойтись им без нас. Кишка тонка. Не верю!
К окну подошел Иван Никитич, захлопнул раму. У Никанора интерес к шарабану сразу пропал.
— Помой колеса, — велел он мне и ушел.
Я помыл колеса. Пока мыл, извозился в грязи, в воде. Увидела мама — подняла крик:
— На кого похож? Где валялся?
И распрягал, и лошадь водил, и колеса мыл в городской одежде. Все было мокрое, забрызгано грязью. Посмотрел я на себя и… Что я мог сказать маме?
Тетя Клавдия к маминому крику прибавила:
— Еще набегаешься к качелям! Посиди дома. Мало ли что потребуется…
Тетя Клавдия почему-то ходила заплаканная, с поджатыми губами, разговаривала обиженным тоном, на гостя злилась.
— Обрадовал! Лучше бы и не приезжал. Нищими сделал. А ему хоть бы что. Бабник!.. Жену в гроб загнал, теперь с чужими бабами путается.
Мы, обитатели «черной половины», так и просидели весь день дома, в ожидании — мало ли что понадобится? Там пили чай, обедали, опять пили чай с медом, ватрушками, ужинали. Тетя Клавдия покрикивала на Настю, Настя носилась туда-сюда: с самоваром, чашками, тарелками.
Уже подступали сумерки, когда тетя Клавдия, приоткрыв с той половины дверь, крикнула:
— Никанор! Запрягай!
За окном у Ивана Никитича горела лампа, по окнам бегали черные тени, но гость не появлялся.
— Скажи… запрягли, — буркнул Никанор.
Я побежал в дом. В темных сенях приглушенный голос Насти:
— Да ну вас… не лапайте.
И голос Базатулова:
— Дура ты, Наська… Поедем со мной. Барыней сделаю. На пшеничных харчах…
Увидя меня, Настя скрылась в кухне. Базатулов матюгнулся:
— Кто такой? Ты чего тут?
— Запрягли! — сказал я.
— Чего?.. Кого запрягли? — с угрозой спросил он.
— Ехать надо. — От страха у меня замерло сердце. В темных сенях, едва различимое, качалось передо мной что-то широкое, высокое, зычное. «Туз… козырной!»
— А кнута хочешь? — спросил Базатулов и скрылся на той половине.
Наконец гость в поддевке, теплой шапке и хозяин в фуражке и жилетке, держась друг за друга, вышли на крыльцо; хватаясь за перила, теряя под ногами ступеньки крыльца, пошли к шарабану. Сзади маячили тетя Клавдия, мама, Настя несла за гостем тяжелую шубу. Никанор держал Соколка под уздцы. Соколок побрякивал бубенцами. На закате в зеленом небе зажглась голубая звезда.
— Смотри, Иван! — обиженно говорил Базатулов. — Не промахнись. Не устоять им долго. Круто берут. Понимаешь?.. Не за тот конец. — Он остановился, нагнулся над Иваном Никитичем, схватил за плечи, заглядывая в глаза: — Неужто не жаль пятьдесят-то тысяч кровных?
— Жаль… — вздохнул Иван Никитич. — Ох, жаль. Нужны они сейчас. Лозунг-то товарищи выкинули душевный. Ну, куда лучше… «Земля — крестьянам!»
— А ты что? — усмехнулся гость. — Веришь?
— Верю. Натура у меня крестьянская.
