Долго, почти до конца лета, после того памятного июльского дня среди людей жила какая-то тревога. Все чего-то ждали, чего-то боялись. Куда-то пропал Володькин отец. Дома его давно не было. Зато тетя Аня все дни сидела дома — галошницы снова бастовали. Тетя Аня то молилась богу и жалобно причитала: «Миленький ты мой!.. Да где же это ты пропадаешь? Да кто же тебя, миленького, накормит и пригреет?» — то ожесточенно чертыхалась, употребляя такие словечки, что мы с Володькой смущенно переглядывались.
— Добегался! — кричала она. — Черт непутевый! Доигрался в революцию!.. Я ж ему тысячу раз говорила…
Я спросил у Володьки:
— Где отец-то? Куда делся?
Володька не торопясь многозначительно ответил:
— На нелегальное перешел.
— Куда? — не понял я.
Володька повторил с явным удовольствием:
— На не-ле-галь-ное.
До меня дошло значение этого слова, и я вытаращил глаза. Дядя Федя, Володькин отец? На нелегальном? Так теперь же не царский режим?
Женя тоже вела себя беспокойно. С утра пропадала на весь день. Приходила поздним вечером, а то и ночью, под утро. Мать поила ее чаем. Женя что-то шепотом торопливо ей рассказывала, один раз плакала, прижавшись головой к материнской груди. Из всего этого я понял, что кинематограф Женя послала «ко всем чертям», работает в каком-то комитете и научилась «стучать» на пишущей машинке, теперь она «пишбарышня», и что дядя Петя тоже куда-то исчез. Куда — неизвестно. Прислал записку: «Не волнуйся, все в порядке, скоро увидимся». В комитете ничего не говорят.
Люська по-прежнему играла в кинематографе на гитаре и пела романсы. Днем ходила «под мухой», злая, крикливая, и громко ругалась: «С-с-волочи!.. Фараоны!..»
Кончились и митинги в церковной ограде. Приехали на велосипедах солдаты-«самокатчики» и разогнали. Взяли ружья наперевес и прочесали все кусты и дорожки. В церкви отслужили молебен, прошлись вокруг крестным ходом, с иконами и хоругвями, священник кадил огромным кадилом, и клубы пахучего дыма долго висели над кустами, как бы заново освятив опоганенное место. Входные ворота закрыли, заперли на висячий замок, в ограду пускали только через калитку и только чистую публику, нищих и торговок семечками.
Замирала жизнь и на Обводном канале. Под берегом стояли баржи с нетронутыми товарами. Кому нужны звонкие, блестящие горшки и крынки? Хозяйкам стало не до них. Варить нечего. Для щей нужно мясо, для каши — хоть горсть крупы. Спички — и те исчезли. А доски, бревна, бутовый камень для фундаментов, булыжник для мостовых… Так все и лежит в баржах, даже не выгружают. Да и выгружать некому. Какой дурак сейчас будет строиться? Не то время.
Перестали дымить вдоль Обводного и рыбные коптильни. Хозяева только хлопали себя руками по бедрам и матерились. Ни астраханского залома, ни норвежской малосольной, ни японских иваси. Кончился и наш заработок в этих коптильнях.
— Жаль, — сказала мама. — Селедочки хочется.
Мы с Володькой повадились уходить по железной дороге за город. Шагали по насыпи, прыгая со шпалы на шпалу, а то и прямо по рельсам. Один по одной, другой по другой. Идти надо быстро, раскинув руки, иначе на рельсине не удержишься и соскочишь. Мы соревновались — кто быстрее? Кто дальше? Но случилось так — увлеченные спортивным азартом, гудок услыхали в последний момент. Поезд промчался мимо, обдавая паром, горячим воздухом, пылью. Мы переглянулись и поняли, что бегать по рельсам больше не будем.
Дни становились короче, прохладней. Домой возвращались в сумерках усталые, голодные. Мы и уходили голодными. Хлеба доставалось маленький кусочек. За ним вставали в очередь еще затемно. И картошку мама перестала жарить.
— Не на чем… — сердито говорила она. — Ешь так. Масла ни капли. Соли и той не стало…
Однажды в пасмурный сентябрьский день мы побоялись идти далеко, чтобы дождь не захватил в дороге, и свернули на тропинку, по которой еще ни разу не ходили. Тропинка выскочила на проселочную дорогу, а дорога привела в маленькую деревеньку, всего несколько домиков. За жердяной изгородью молодой парень, босиком, в холщовой рубахе, покрикивая на лошадь, сохой прокладывал борозды, заваливая почерневшую ботву и выворачивая из земли картошку. За ним шла старушка в белом платочке, в лаптях и собирала желтые клубни в большую корзину. Мы еще ни разу не видели, как копают картошку, и остановились посмотреть.
Парень, пройдя последнюю борозду, крикнул:
— Эй, бабка Феня! Все! Я поехал.
— Спасибоньки, кормилец, спасибоньки… Дай тебе бог здоровья.
Бабка Феня увидела нас, постояла, посмотрела и крикнула:
— Чего стоите без дела? Берите корзинки да помогайте.
Мы переглянулись и молча перелезли через изгородь. Бабка Феня обрадовалась, засуетилась:
— Корзиночки, возьмите корзиночки.
