— Тихо! — кричал солдат, потрясая над головой винтовкой. — Тихо! Разберемся! — Он повернулся к милиционеру и вполголоса сказал: — Иди, иди, расклеивай. Здесь я все на себя беру. — И даже слегка подтолкнул его в плечо — дескать, не беспокойся, разберемся.
Милиционер исчез.
— Слушай меня! — строгим голосом обратился солдат к очереди. — Вам что? Объявление не понравилось?
— Не пондравилось! Ну так што? — решительно заявила молодуха. Она смотрела на солдата с подозрением. Откуда такой? Что у него на уме? Чего это он ввязался? Глаза веселые, озорные. За таким гляди да гляди. Враз вокруг пальца обведет.
Солдат оглядел сгрудившихся в свете фонаря озябших людей.
— Может, еще есть недовольные? Те, кому объявление не понравилось?
Очередь молчала. Потом из темноты буркнул недовольный голос:
— Кому такое понравится?
— Так в чем же дело? — весело крикнул солдат. — Чудаки! — Он сдернул с двери объявление, разорвал на куски, швырнул на ветер. — Вот и все! — Он сверкнул зубами. Взвившиеся на ветру клочки бумаги исчезли в темноте. — Как не было! — сказал солдат.
Очередь одобрительно загудела.
— Ай да солдат! Давно бы так!
— Теперь соблюдай революционный порядок! — распорядился солдат. — Становись… да поплотней! Чтоб ни одна контра без очереди не пролезла. Вот так! Давай, давай, давай. В порядке живой очереди… А ты где? — солдат хлопнул молодуху по заду. — Небось без очереди лезешь?
— Ну что вы… — смутилась молодуха. — Я почти первая. Вот за этой тетенькой.
Очередь быстро росла, пропадая в темноте и снова возникая где-то в свете следующего фонаря. Солдат так и остался около булочной. Прилип к молодухе и зубоскалил не переставая — как зовут, да где живет, да девица ли или замужем? Может, и детишки есть?..
— Да ну вас!.. — отмахивалась смущенная молодуха.
Очередь затихла, точно задремала. Люди молчали, поеживаясь от холодного ветра. Изредка из конца очереди подходила к булочной неясная в темноте фигура.
— Ну как там? Скоро откроют? Давать-то по скольку будут?
Из очереди сонно, нехотя отвечали:
— А кто его знает?
Наконец рассвело. Пришел мужчина в шапке и шарфе, все так же кашляя в кулак. Тетка, закутанная в толстый платок, зло сверкала глазами и держалась от него подальше. Прибежал фонарщик с лесенкой. Погасил фонарь и потрусил к следующему. Раскрылась дверь булочной, вышел приказчик, откинул с окон ставни. Запахло свежим, горячим хлебом. Очередь проснулась, зашевелилась.
Появился краснолицый хозяин пекарни.
— Заходи по пять человек.
Первым был солдат с винтовкой. За ним втиснулись еще пять человек. Мы с Володькой передвинулись ближе к заветной двери. Это было очень кстати — мы совсем замерзли, трясло как в лихорадке. Скорей бы дорваться до прилавка, до хлеба — и домой.
Из булочной выскочил солдат. Под мышкой у него круглая, румяная буханка хлеба. Солдат торопливой рысью перебежал через улицу и скрылся в воротах.
— Это что же? — Обрадовался кто-то в очереди. — Никак по буханке дают?
В булочной послышался скандальный шум. Вышла женщина и со слезами в голосе проговорила:
— Два фунта… Больше не дали.
— Как?! — закричали в очереди. — А почему солдату дали? Он же, гад, без очереди…
— Господа почтенные! — закричал хозяин булочной. — Господа! Я тут ни при чем. По распоряжению властей… Не более как два фунта. Вот же объявление…
— Где? Какое? Под прилавок прячете!
— Господа почтенные! Как перед богом! — Хозяин закатил глаза и широко перекрестился. — Все на виду… Как на ладошке. Корки не спрягал. — Он отчаянно махнул рукой. — По три фунта! Где наше не пропадало! Эй, молодцы! — крикнул он в дверь булочной. — Вешай по три на рыло.
Получив хлеб, мы с Володькой отправились домой. Ржаной, горячий, с красивой коричневой коркой, он так вкусно пах, что я не вытерпел и отломил кусок аппетитно растрескавшейся горбушки. Володька тоже не выдержал, и мы поднимались по лестнице на свой пятый этаж с полным ртом.
Навстречу Люська. Она, как и всегда, шла неторопливо, с достоинством.
— Мальчики! — спросила она еще сверху, услыша наши голоса. — Очередь большая? На всех хватит?
— Большущая! — закричали мы в ответ. — Дайте понюхать!
Я поднес к Люськиному носу краюху хлеба.
— Ах! Как пахнет… — Она от удовольствия прикрыла крашеные глаза.
— Отломите кусочек! — предложил я.
— Неси матери, — отказалась Люська. — Я сама…
— Вы поскорее, — поторопил Володька. — Только по три фунта дают.
— Что-о?! По три? М-мерзавцы! — И Люська так же неторопливо пошла вниз.
А мы наверх.
— Наконец-то, — обрадовалась мама. — Это с четырех утра! Я уж искать собралась. Замерз? Чай горячий. В одеяло закрутила.
Она заворчала, что поуродовал хлеб, отломив горбушку.
— Не мог потерпеть. Некрасиво так. На улице, руками… Позови Володьку. Тоже ведь замерз, сирота несчастная. Отец в бегах, бог весть где; мать с утра до ночи на работе… — Мама вздохнула, пригорюнилась. — И Женя в этом комитете пропадает… Третий день дома не ночует. Ну, беги за Володькой.
Мы напились, наелись и собрались завалиться спать, как в комнату заглянула Люська.
