Оркестранты, с которыми мы шли, подхватили трубы под мышку — и бегом в боковую улицу. Мы за ними. А на Суворовском будто кто-то пробежал вдоль деревянного забора с палкой, треща по доскам. Это стрелял пулемет.
Демонстранты сбились в боковые улочки и переулки. Стройности в рядах не было, флаги и знамена держали как попало, оркестры не играли.
— Вперед, товарищи! — кричал молодой парень, размахивая фуражкой. — Только вперед! Нас не испугают провокации…
Кто-то призывал к благоразумию и тоже ссылался на провокации:
— С голыми-то руками? Под юнкерские пули? Не слушайте провокаторов! Им нужна наша кровь!.. Подлые прохвосты!
Солнце раскалило улицы, от булыжных мостовых отдавало жаром. Усталые, голодные, мы повернули к дому. Толпы народа редели, а на Невском, на Знаменской площади, на Лиговке было и совсем пусто. Дома нас встретили руганью и подзатыльниками.
Володькин отец и дядя Петя вернулись поздним вечером. Мрачные, молчаливые. Узнав, что мы болтались весь день по улицам, да еще по таким, где стреляли, Володькин отец схватился за ремень.
— Хватит! — закричала тетя Аня, прикрывая Володьку. — Хватит с него. Он свое получил. Я ему уже влепила, сколько нужно. Вот вам самим бы всыпать как следует… — Тетя Аня вырвала у мужа ремень и замахнулась на него. — Ишь разгулялись! Революционеры! Нашли себе занятия — демонстрации, манифестации… Большевики, меньшевики… Доиграетесь! Помяни мое слово… Засадят в Петропавловку. А то и просто подстрелят где-нибудь на улице. — Тетя Аня вдруг прикрыла лицо передником и горько заплакала. — Жди их… Живы ли? Вернутся ли?
— Ну ладно… — устало проговорил Володькин отец. — Собери поесть чего-нибудь.
Тетя Аня захлопотала у керосинки, а дядя Петя сел к столу, помолчал и вдруг ударил кулаком по столу.
— Ну что я говорил? — зло сказал он Володькиному отцу. — Кто прав?
— Какая разница? — закричал Володькин отец. — Все равно они стрелять бы начали. Откуда они знали, с чем пойдут рабочие? С винтовками или только с красными флагами? А георгиевских кавалеров да юнкеров уже с ночи по улицам расставили. Приготовились. Знали, что делали. Вот и пустили нам кровушки, чтоб мы со своим суконным рылом в калашный ряд не лезли. А может, Анна-то права? — повернулся Володькин отец к дяде Пете. — Может, лучше сидеть и не высовываться?.. Голова целее будет?
— Вот-вот! — Дядя Петя сделал вид, что чему-то очень обрадовался. — Вот-вот! — повторил он. — Вот это им от нас и нужно. Хвост поджали, уши прижали, ручки кверху: виноват, ваше высокоблагородие!
— Я не трус, — сказал Володькин отец. — Только какой прок головой в стенку биться?
— Так вам об этом, дуракам, и говорили! Подготовиться нужно. Не суйся в петлю поперед батьки! Батька знает, когда нужно…
Внезапно приехал Иван Никитич — в модном костюме из кремовой чесучи, в соломенной шляпе, на жилетке толстая, будто бы жирная, золотая цепочка с кучей брелоков. Явился под вечер: я только что прибежал домой, и мы с матерью собирались ужинать.
— Вот! — сказал он, ставя на стол большую корзинку из тонких светлых лучинок, перевязанную крепкой цветной тесемкой. Под тесемку заткнута пачка вечерних газет. — Выгружай, — поерошил он мои волосы. — А газеты отложи, потом посмотрим — что там за новости? А ты, золовушка, самоварчик настрой. Чайку хочется. В гостинице-то какой чай? Бурда.
— Иван Никитич… — растерялась мать. — Чаю-то у нас… Мы ведь травку запариваем.
— Есть, есть, — заулыбался Иван Никитич. — Предусмотрел. Полфунта настоящего, кузнецовского. Заваривай покрепче.
Пока мама хлопотала с самоваром, я принялся разгружать корзинку. Газеты Иван Никитич бережно отложил в сторонку. Чего только в этой корзинке не было! Я вынул две большие французские булки, завернутые в мягкую, тонкую бумагу.
— От Филиппова, — пояснил Иван Никитич. — Из кондитерской…
Я выхватывал из корзинки пакеты, а Иван Никитич пояснял, что в них завернуто.
— Ветчина… К ней там в отдельных баночках хрен и горчица. А это миноги. Маринованные. Ты ел когда-нибудь маринованные миноги?
Корзинка казалась волшебной.
— Так… — продолжал Иван Никитич, как бы проверял содержимое. — Масло… сыр… колбаса. Колбаса-то еще тепленькая!
Мама поставила на стол самовар, заварила чай.
Иван Никитич был в хорошем настроении. Что-то его радовало. Он и выглядел хорошо! Волосы туго зачесаны назад, лоб большой и широкий, усы и бородка подстрижены, глаза веселые.
— Ну-с, дорогая золовушка и племянничек! — Иван Никитич поднял рюмку, понюхал. — Хорош коньячок. Шустовский, три звездочки. Ну-с!.. За все хорошее. Да хранит нас господь…
Я уписывал вкусную снедь за обе щеки, мама ела не торопясь, маленькими кусочками, Иван Никитич — с аппетитом, часто наливая в рюмки коньяк.
— Что я хотел спросить? А где эта Женя? Симпатичная такая. Живет еще?
— Живет.
— Позвала бы ее… Пусть рюмочку выпьет.
Мама ответила не сразу и как-то нехотя.
— На работе она. В кинематографе. Поздно приходит.
