— А-а… Жаль, жаль… Налей-ка еще чайку. А ты что же коньячку? Ну так в чай плесни. Вкусно!.. Это манера-то барская — в чай коньяк лить. Ну а мы теперь не хуже бар будем. Сравнялись. Можно сказать, крестьянство тоже в люди выходит. И выйдет. Купеческое сословие — так те уже давно на твердой ноге. Промышленники! Миллионщики. В университетах учатся, за границу ездят, автомобили покупают. Из Италии в Москву каменные замки перевозить стали. — На лбу у Ивана Никитича заблестели капельки пота. — Ф-фу… Жарко. Давай-ка еще по одной. Ну, как хочешь. А я… Будьте здоровы! — Он выпил коньяк, поморщился. — Эх, лимончика бы… Ну, даст бог, все наладится. Наладится! — уверенно повторил он. — Конец барскому засилью. Я сегодня с Невского до вас насилу добрался. Ни одного извозчика! Спрашиваю — куда же все «ваньки» подевались? Говорят — в деревню ускакали, по домам. Зачем? Что случилось? «Как зачем? — отвечают. — Барскую землю делить». Дескать, большевики обещали всем поровну. Ну ведь что же здесь получается. Ну, извозчики — это ладно. Не так страшно. А вот что с фронта мужик в деревню попер, да еще с винтовкой, и тоже землю делить — вот это да!.. Как же это получается? Землю-то нельзя дробить. — Дядя Ваня постучал костяшками пальцев по столу. Кулачок у него был небольшой, но крепенький. — Нельзя всем поровну. Невыгодно ее по горсточкам растаскивать. Все в комплекте должно быть. В хозяйских руках.
Иван Никитич распустил галстук, расстегнул ворот. Мама дала ему полотенце. Он с удовольствием вытер лицо, шею, грудь. Улыбнулся.
— Люблю пить чай с полотенчиком. — Положил полотенце на колени. — Нельзя землю на всех делить! — настойчиво повторил он, будто кто-то ему возражал. — Пропадет добро. Не все умеют ее беречь и холить. Вот у нас барин — господин Раменский, земли у него по горло. Он ее и в глаза не видел, а она его и подавно. В аренду сдает, да еще и кому попало, кто больше даст. Ну и тянут из нее жилы… из земли-то. А к ней надо с любовью. — Он снова не торопясь вытерся полотенцем и добавил: — Земле хозяин нужен. Умный, рачительный и такой хозяин будет! Передовой крестьянин. Не мужик, а просвещенный земледелец.
Мама делала вид, что ей интересно, но лицо у нее скучное. А я не мог понять — чего дядя Ваня так горячится? Деревню я себе представлял как Лигово — Вороний лес, где с утра до вечера кричат черные птицы, речка с камышом, кузница, поле с белыми ромашками. Это летом. А зимой сугробы снега, скользкие тропинки, позднее серое утро, ранние сумерки, звездное морозное небо. Все извозчики ускакали в деревню? Ну и что? Есть конка, трамвай. Ну и пусть делят землю, которую помещик Раменский в глаза не видел. Володькин отец и дядя Петя тоже все про фабрики и заводы говорят, чтоб отобрать их у хозяев и отдать рабочим.
Иван Никитич напился чаю, откинулся на спинку стула, закурил.
— Ну, спасибо, милые родственнички… Приятно иметь уголок, где тебя родная душа встречает. Я зачем в город-то приехал в такое-то беспокойное время? Мы ведь в деревне ничего не знаем. Глушь у нас беспросветная. Кто? Что? Где? Зачем? Почему?.. А нос-то надо по ветру держать. Дай-ка газетки, посмотрим, что там есть хорошего?
Я подал ему газеты. Мама стала убирать со стола. Иван Никитич зашелестел газетами.
— Хм-м… Ишь ты!.. — слышалось из-за газеты. — Ну и ну! Не поймешь, кому и верить. Каждый по-своему, и кто во что горазд. — Он с неудовольствием отбросил всю пачку, вылил остатки коньяка. — Вы-то как тут живете? Какие новости? Говорят, большевиков на улицах постреляли? Правда или нет? Обещания-то у них, у большевиков, соблазнительные. Умно придумали: «фабрики — рабочим», «земля — крестьянам». Куда уж лучше! Да еще и «долой войну». Так правда их поразгоняли?
— Наш-то герой, — сердито отозвалась мама, кивнув на меня, — тоже к Таврическому ходил. Хорошо, не подстрелили.
— Ну, ну, — заинтересовался Иван Никитич. — Рассказывай, как там было? Какие лозунги объявляли?
Меня морил сон. Я давно не был так приятно сыт. Глаза слипались.
— Чего молчишь? — прикрикнула на меня мама. — Расскажи дяде Ване про свое геройство.
— «Вся власть Советам!» — вяло проговорил я. — А еще — «Мир хижинам, воина дворцам». А «кто не работает — тот не ест».
Иван Никитич смотрел на меня хмуро.
— Вот как… — проворчал он. — Власть Советам. Так, так. Сразу-то и не разберешься — хорошо это или плохо? Как оно на деле-то получится? Да и получится ли? — Иван Никитич замолчал.
Я заснул, сидя на стуле. Разбудила меня мама.
— Проводи дядю Ваню, — толкала она меня в плечо. — Помоги найти извозчика.
Мы спустились к воротам. Вечер был теплый, тихий, у ворот грыз семечки дворник. Иван Никитич сунул ему в ладонь серебряную монету.
— Сбегай, голубчик, подгони-ка мне извозчика.
