Мы с Володькой принялись за дело. Чуть ли не бегом вдоль борозды — наполняли корзинки, тащили на край поля, высыпали в кучу — и ходом обратно. Но я скоро почувствовал, что не так-то просто собирать эту картошку. Стали ходить потише. Заболели ноги, тяжелая корзина оттянула руки. А бабка Феня ходит и ходит. Согнется дугой и бредет вдоль борозды, кидает картофелины в корзинку. В глазах у меня стало темнеть, спина — будто ее пилой перепилили. Да и Володька разогнуться не может.
— Умаялись, голубчики? — пожалела нас бабка Феня. — С непривычки-то тяжеленько. Ну и на том спасибо. Насыпьте себе картошечки. Вот корзинка-пудовичок. Снесите домой. В городе-то сейчас голодно.
Подарок нас обрадовал, мы и про усталость забыли, ухватили корзинку за дужку — и домой. Но до дому добрались не скоро: не так уж и тяжела корзинка, а нести неудобно.
Картошка была встречена дома с восторгом — еще бы, целый пуд! — и только не сразу поверили, что мы ее заработали честно, а не украли.
— Мы завтра опять пойдем! — объявили мы.
Но назавтра пойти за картошкой не удалось. Испортилась погода — дул сырой, холодный ветер. Осень. Мама вернулась из очереди без хлеба: не хватило.
Это был первый день, когда мы остались без хлеба.
— Как же так? — испуганно говорила мама. — Как же это без хлеба? Надо в очередь уходить пораньше. Часа в четыре.
Но Володькина мать не могла стоять в очереди: треугольницы кончили бастовать, рано утром ей выходить на работу. И она нарядила в очередь Володьку.
— Давай-ка и ты, — сказала мне мама. — У меня работы по горло. Да еще и неприятности, хозяйский манекен из магазина зажилили. Попросили на несколько дней, а уж скоро месяц. Старшая мастерица ругается: не вернете, заказа давать не буду. Теперь, как дура, тащись на Васильевский остров. Ищи где-то там…
Ночь еще не кончилась, как мы с Володькой уже были на ногах. Оделись потеплее и загремели вниз по лестнице.
На улице в ночной тишине мерцал керосиновый фонарь. В желтом свете виднелась вывеска: «Булочная-пекарня. Хлеб, булки, венская сдоба». Под вывеской, у дверей с большим висячим замком, скапливалась очередь. Мы встали в хвост. Перед нами высокий мужчина в зимней шапке с толстым шарфом на шее. Он все время кашлял, подставляя ко рту кулак.
— Пятнадцать! — сказал Володька, пересчитав стоящих в очереди.
— Человек пять ушло греться, — глухо, сквозь шарф, сказал мужчина и закашлял. — Так что я перед вами, мальчики. Не забудьте. Пойду погреюсь.
Он ушел в темноту, оттуда долго слышался его кашель.
— Чахотошный, — проворчала женщина, укутанная в платок. — Кашляет и кашляет… Заразить может.
Не успели мы оглянуться, хвост за нами вырос еще на несколько человек. Все жались к стенке, спасаясь от хлесткого ветра. Переговаривались тихо, вполголоса.
— Открывать-то когда будут?
— Как всегда — в восемь утра.
— Муки-то сегодня много замесили?
— Говорят, на три печки хватит.
— Это сколько же будет?
— А хрен их знает! Под прилавками бы проверить надо.
Пришел молодой человек в студенческой фуражке и солдатской шинели. На рукаве повязка «Народно-революционная милиция». На плече винтовка — прикладом вверх.
— Вот! — крикнула бойкая молодуха в светленьком платочке и жакетке в талию. — Пришел! «Народно-революционный». А зачем? Хлебца без очереди получить? Все равно не пустим. Тут таких образованных много собирается.
— Посторонитесь, граждане! — громко сказал милиционер, проталкиваясь к двери булочной. — Посторонитесь! — Он пришпилил на дверь лист бумаги. — Объявление.
На листе крупными буквами было написано:
«По распоряжению Временного правительства, продажа хлеба в одни руки на одного человека разрешается не более двух фунтов».
— Это еще что такое?! — закричала бойкая молодуха. — А если у меня семья в пять человек? Господа хорошие!.. — закричала она, обращаясь к очереди. — Да что же это такое?..
Очередь загудела, закричала, сгрудившись в толпу, придвинулась к дверям булочной.
— Да что же ты делаешь?! — кричала молодуха, размахивая кулаками перед милиционером. — Рожа ты бессовестная! Ишь какое объявление удумал!
— Сорвать его к чертовой матери! — крикнули из толпы. — Ты нам хлеба дай, а не объявления.
— Граждане! — кричал милиционер, отбиваясь от молодухи. — Граждане! Соблюдайте революционный порядок!
В толпу врезался, раздвигая ее плечом, молодой солдат. Выгоревшая фуражка заломлена назад, в руках винтовка со штыком.
— Что за шум, а драки нету? — зычно спросил он. — Спокойно. Разберемся. — Он пробился к дверям, оттолкнул молодуху от вспотевшего милиционера. — В чем суть?
В толпе закричали:
— Неправильно по два фунта! Вешают всякие объявления! Сколько надыть человеку, столько и давай! Лишнего не возьмем.
— Граждане! — кричал милиционер, размахивая пачкой бумажек. — Вот! По всем булочным! Поймите! Ограничение — это борьба со спекуляцией. Временное правительство обещает…
— Сам ты спекулянт! — кричали в очереди. — Плевали на твое временное!
