Мы-то с Володькой соображали, но от этого было не легче. Так все хорошо началось — духовой оркестр, боевая дружина, Таврический… Идти домой несолоно хлебавши? А что, если… Мы с Володькой переглянулись — а что, если… Володькин отец и дядя Петя где-то впереди, в голове колонны, им сейчас не до нас. Мы поняли друг друга. Немножко, для видимости, потоптались у ворот, потом как бы невзначай отошли в сторонку и решительно припустились догонять хвост нашей колонны. Расчет простой: вперед соваться не будем — и нас не заметят. Пойдем сзади по панели, все, что надо, увидим.
Дошли до Знаменской площади, и колонна встала. Мы протискались на ступеньки Николаевского вокзала. Площадь как на ладони. Во всю ее ширь — флаги, флаги, духовые оркестры, медленно уплывающие с площади по Лиговке к греческой церкви по Знаменской улице.
На вокзальных ступеньках собрались любопытные, все больше «чистая» публика: смотрит на демонстрантов молча, сосредоточенно, неприязненно. Изредка кто-то скажет насмешливое слово или зло выругается.
Молоденькая барышня в светлом нарядном платье, в шляпке с голубыми цветочками крутит над головой раскрытый шелковый зонтик — от солнышка. Рука в длинной, до локтя, тонкой белой перчатке.
— Коленька, — спросила она, — а куда они идут? Что им нужно?
Рядом с барышней офицер в коричневом — на английский манер — френче, на груди беленький крестик офицерского «Георгия», через плечо на узком ремешке шашка с георгиевским темляком.
— Смотри, смотри! — Володька ткнул меня в бок локтем. — Наши идут!
— Где? Где? — я вглядывался в сплошное море голов и флагов.
Володька вместо ответа как-то странно захрипел. Офицер схватил его за шиворот и, скрутив воротник, насмешливо спросил:
— Ваши? Какие это «ваши»? Кто они?
Володька вырвался.
— Не тронь! Сволочь… золотопогонная!
— Что-о?
— Коля! — закричала барышня, хватая офицера за руки. — Коля!
Но Коля все же успел дать Володьке затрещину, и тот покатился по ступенькам.
— Вон отсюда! — кричал офицер. — Кухаркины дети!..
Я помог Володьке подняться, и мы, расталкивая толпу, кинулись вниз по ступенькам.
— Да за уши их! За уши! — крикнул кто-то дребезжащим голоском.
Мы вырвались из толпы и сунулись было в Гончарную улицу, но поперек улицы плотной шеренгой с винтовками у ноги — солдаты. Фуражки набекрень, пышные усы — кончики закручены в ниточку, ровная линия штыков. Вот они, георгиевские кавалеры! Все в крестах.
Мы попятились обратно, в тесную, плотную толпу прохожих. Зажатые со всех сторон, видели только небо да верхние этажи гостиницы «Северной». Толпа вынесла нас на Старо-Невский. Здесь было попросторней, чем на площади, но не очень. По Старо-Невскому шла вся Невская застава. Демонстранты поворачивали направо, на Суворовский, а из-под арки Фредериксовского дома пронзительно свистела паровая конка, требуя дороги.
Про паровую конку ходили всякие небылицы.
На Калашниковской набережной рядом со златоглавой Александро-Невской лаврой, вдоль берега Невы, тянулись амбары из красного кирпича, с маленькими окошечками, но с широкими воротами — так, чтоб с ходу могла въехать в середину груженная мешками ломовая подвода. Амбары принадлежали лавре. Монахи торговали хлебом. У береговых причалов покачивались баржи, приплывшие с далеких низовий Волги. Сотни грузчиков бегом по шатким дощатым мосткам таскали на спинах мешки с тяжелым зерном. Над крышами амбаров вились тучи жирных голубей. Под деревянными полами тысячами гнездились крупные усатые крысы. На водопой к Неве они ходили лавинами, останавливая уличное движение. Пугливо пятились прохожие от шуршащего потока злобных зверьков.
— Тпр-ру! — Останавливали лошадей извозчики. — А-а… Чтоб вам сдохнуть!
Лошади пугливо прядали ушами. Останавливалась и паровая конка.
Один машинист начал давить крыс колесами паровичка. Их было так много, они шли так плотно, чуть ли не друг по дружке, что колеса забуксовали, поезд остановился. Крыс мучила жажда. Им нужно было пробиться к воде, на берег Невы, и ничто их остановить не могло. Они полезли по подножкам в вагоны, по ступенькам лестницы на империал. Пассажиры с криками, визгом пробовали отбиваться ногами, зонтиками, тросточками…
— Где же теперь наши? — проговорил Володька. — Где их теперь искать?
— Слушай, — спросил я Володьку. — А почему большевиков надо поддерживать? Что ж они сами-то…
— Как — почему? — перебил, не дослушав, Володька. — Они за рабочий класс. И за крестьянство тоже, за трудовое… За солдат, за фронтовиков.
— А остальные за кого?
— Кто — остальные? Буржуи? Они сами за себя…
Впереди, совсем близко, послышалась стрельба. Несколько отдельных выстрелов. Но вот стрельба усилилась, выстрелы посыпались как горох. Песни и музыка смолкли. Донеслись истошные крики. Флаги там, впереди, заколыхались, зашатались, стали как бы разбегаться в разные стороны, и вдруг Суворовский опустел, от панели до панели и далеко-далеко вперед. Ни одного человека. На мостовой брошенные красные флаги, распростертые фигурки людей.
