Теперь хлеба выдавали все меньше и меньше, и чтобы его получить, надо было просыпаться все раньше и раньше. Люди в очереди стояли сонные, хмурые, недовольные. Ничего интересного у булочной больше не происходило. К открытию лавки приходили два злых парня в кожаных тужурках с огромными револьверами «смит-вессон». Чуть только у булочной поднимался какой-то шум, кто-то пробовал «взять на горло», пристроиться поближе к дверям, кожаные тужурки вынимали из-за пазухи длинноствольные револьверы и коротко требовали:
— Кто такой? Документы.
И все стихало.
Бабы в очереди уважительно говорили, что это рабочие-«боевики» из боевой дружины прядильно-ткацкой фабрики. Прядильщицы постановили, чтоб у булочной сами рабочие организовали охрану порядка. На милицию надежда плохая, без хлеба насидишься…
Однажды утром, придя с хлебом, мы пили с Володькой кипяток, собираясь поспать.
— Надо бы на Васильевский остров сходить, — нерешительно заговорила мама. — За манекеном. Адрес у меня есть, да вот найдете ли?
Мы промолчали. Летом бы, когда светло, тепло, сухо. А сейчас на дворе дождь, холод…
— Самой-то мне тяжело, — продолжала мама. — Это же весь день ухлопаешь. Да и ноги у меня… пухнут.
— Не заблудимся! — сказал я. И добавил неторопливо, солидным тоном: — Раз надо — сходим. Не заблудимся.
— Ну смотрите! — решилась мама. — Вот вам две керенки на конку или на трамвай, что там попадется.
Достала из ящичка швейной машинки записку с адресом.
— Угол Среднего и Восемнадцатой. Не потеряй!
Тратить деньги, хотя бы и керенки, на трамвай или конку мы не стали. Пошли пешком знакомой дорогой — по Разъезжей, через Чернышев мост, из сквера направо в Одинаковую улицу. Так мы с Володькой прозвали эту улицу — Одинаковая. Потому что на ней что на одной стороне, что на другой по одному длинному одинаковому дому. В конце улицы театр. Обойдешь его — и в «Катенькин» сад, мимо «Катенькиного» памятника прямо на Невский, напротив Елисеевского, где Иван Никитич покупал вкусные вещи.
Только вышли на Невский, Володька кричит:
— Смотри! Колбаса свободная. Поехали?
Трамвайная «колбаса» — самый для нас удобный способ передвижения. Он появился сразу же, как пошли по улицам вагоны новой конструкции с воздушным тормозом системы «Вестингауз». По этой конструкции сзади прицепного вагона торчала толстая резиновая кишка — «колбаса». Она висела как раз над буксирным буфером. Все остальное просто — встаешь на буфер, хватаешься за «колбасу» и едешь хоть до конца маршрута.
И вот перед нами Дворцовый мост. Налево Адмиралтейство, направо Зимний дворец, перед дворцом высокая колонна с ангелом. Я вспомнил — Александровская.
Вокруг колонны были сложены поленницы березовых дров. Солдаты, без шинелей, в одним гимнастерках, вереницей чуть ли не бегом перетаскивали их куда-то в другое место.
— Эй, шкеты! — звонко крикнул нам солдат. — Помогли бы. Чего вы тут под ногами зря вьетесь?
Мы с Володькой отошли в сторону. Дрова таскали и укладывали к самому дворцу, вплотную. Перед дворцовыми воротами на одной поленнице почему-то устанавливали пулемет. С этой поленницы хорошо стрелять по всей площади. Бей без промаха.
— Слушай, — удивленно проговорил Володька. — А солдаты-то бабы. Ты смотри…
Я уже давно заметил, что тут что-то не так. Больно солдаты грудастые. Как Люська. И штаны — широкие, широкие, а в обтяжку.
— Бабы! — утвердительно проговорил Володька. — Бабий батальон!
— Пошли, — сказал я Володьке.
Перед мостом стоял броневик, вокруг — офицеры в ремнях, с георгиевскими крестами, с шашками. Прохожих было мало, а те, что были, бежали мимо броневика рысью. Привыкли — коли стоит, значит, неспроста. Жди стрельбы. Так уж лучше подальше от греха! Пошли на мост и мы. Поперек его стояла шеренга юнкеров с винтовками. Рыжеусый офицер в мохнатой папахе проверял у пешеходов документы.
— А вам что? — гаркнул он на нас. — Шпана тут всякая…
Мы метнулись в сторону, проскочили сквозь шеренгу, юнкера нас не тронули. Они коченели от холодного ветра, закутанные в башлыки, дробно стучали ногами по сырой торцовой мостовой.
На другой стороне площади за мостом и трамвайными рельсами мы увидели дом. Но какой — огромный, и стены сплошь из белых колонн. Это была Биржа.
— Сколько же у него колонн? — удивился Володька.
Я решил сосчитать. Начал с фасада и, шевеля губами, пошел вдоль стенки. Володька за мной.
— А чего их считать? — думал он вслух, — Сколько есть, столько и ладно. Кому они нужны, эти столбы?
Считая, мы шли вдоль Биржи. За ней оказался большой двор, огороженный плотным забором из новых досок, полный солдат. Они стояли серыми рядами, плечом к плечу, с винтовками у ноги и слушали бородатого солдата. Тот стоял на возвышении и размахивал зажатой в кулак папахой.
— Товарищи фронтовики… — донесся до нас крик.
На митинг я внимания не обратил. Я не спускал глаз с колонн — не сбиться бы.
— Так поняли, товарищи фронтовики, — кричал солдат, — зачем вас сняли с фронта? Поняли, зачем вас сюда привезли и кого вы будете здесь защищать?
Солдаты загудели, зашевелились, завертели головами.
