Меня догнал Володька; какой-то не то радостный, не то испуганный, он схватил меня за рукав.
— Это же дядя Петя! — показал он на бородатого солдата, махавшего папахой.
Я вгляделся. Точно, дядя Петя. Когда-то у него были пышные черные усы, закрученные в длинные стрелки. Теперь усы растрепались, повисли и все лицо заросло черной щетиной, точно дядя Петя много дней не брился. Но это был он.
— Дядя Петя! — заорал Володька и побежал сквозь ряды солдат.
Увидя нас, тот спрыгнул, схватил нас в охапку, прижал.
— Мальцы! Да вы откуда здесь? Как сюда попали? Дома-то что? Матери-то ваши живы-здоровы?
К дяде Пете подбежали два солдата и, тряся его за плечи, заговорили в два голоса:
— Слышь, земляк… Давай-ка ходу, пока цел. Тут одна шкура за офицерьем сбегала. Вон, у ворот ждут. А мы тебя через дырку в заборе. Понял?
Дядя Петя коротким движением прижал нас к животу, оттолкнул и скрылся в толпе шумевших на все голоса солдат. Володьке он успел крикнуть:
— Скажи мамке — все в порядке. Батька жив и здоров.
Толпа солдат, крича и ругаясь, размахивая винтовками, повалила в ворота. Нас вместе с ними вынесло снова на площадь.
— Стой! — закричал я Володьке, но он не остановился, и я схватил его за рукав. — Стой! — Он смотрел на меня, ничего не понимая — в чем дело?
— Знаешь что, — проговорил я. — Если хочешь, давай с солдатами. Я бы тоже… Да матери манекен нужен. Хозяйка деньги не отдает.
— Ладно, — сказал Володька. — Пойдем. А где он, этот Средний проспект, угол Восемнадцатой?
У ворот какого-то дома дворник, молодой татарин, со свистком и бляхой на белом переднике с удовольствием объяснил:
— Ходи набережная до Тучкова моста, там налево Средний проспект. Ходи Средний проспект до середина — будет Восемнадцатый линий. Запомнил? Павторять надо?
Я сказал: «Не надо», — и мы пошли искать Средний проспект. Дворник закричал нам вслед:
— Ходи бегом-бегом! Быстра нада. Большевик власть берет, стрелять будет.
Мы долго шли по набережной, пока добрались до Среднего проспекта. День кончался, дул ветер, на небе низкие серые облака. Дом нашли почти в полной темноте. На третьем этаже, на нужной нам двери висела вывеска: «Мадам Епифанова. Прием ажурной строчки и белошвейных работ».
Дверь открыла молодая женщина. Вся нежно-белая, воздушная, легкая. Мы даже оторопели. Она радостно улыбалась, глаза сияли. Она кого-то ждала, выбежала на звонок уверенная, что пришел тот, кого ждали. Радость с лица слетела мгновенно. Она даже отшатнулась от двери и смотрела на нас с испугом.
— Вам чего? — она строго сдвинула бровки.
— Записка, — протянул я измятую бумажку.
Откуда-то из другой комнаты женский голос спросил:
— Кто там? Это Фрося пришла?
— Бабушка! — крикнула она. — Это какие-то… Записку принесли.
— Мы не «какие-то», — отрезал Володька, — нам манэкэн нужен, — слово «манекен» он почему-то сказал через «э».
В прихожую вошла седенькая, чистенькая старушка с гладкой прической.
— Записка? Какая записка? Ах, милые мальчики! Извините, — заговорила она, прочитав записку. — Нехорошо получилось. Сама разве могу? Лидочку тоже не пошлешь, — она кивнула на девицу. — Это ведь куда-то на Лиговку? На Обводный? — И как бы в ужасе сжала кончиками пальцев свои виски. — На улицах солдатня, хулиганы, с утра до ночи стреляют. Вот ваш манекен.
В углу прихожей стоял манекен, примерно в половину нашего с Володькой роста, обтянутый серой парусиной и даже чуть-чуть в талию. На шее вместо головы черная деревянная заглушка, такие же и вместо рук. Манекен оказался нетяжелым, я легко взял его под мышку.
— Мальчики! — забеспокоилась бабушка. — Может быть, вы устали? Хотите отдохнуть? Посидите хоть пять минут.
— Мы пойдем, — отказался от приглашения Володька и взялся за дверь.
Лидочка крикнула вдогонку:
— На улицу выйдете — и направо до набережной, а там к Николаевскому мосту. Не потеряйте свой «манэкэн»!
На улице было темно, холодно и безлюдно. В фонарях мигали газовые огоньки, чуть живые от дождя и ветра. Меня мучил манекен. С виду легкий, а нести неудобно: ни под мышку взять, ни на плечо положить. Ветер рвал его из рук, и я не знал, что с ним делать. Была бы у него хотя какая-нибудь ручка!
Так и дошли до набережной. Темные волны с треском били в берег, окатывая гранитный парапет белой пеной. Далеко впереди горели костры, такие же костры, как те, что жгли на улицах зимой, в морозы. В каждом доме у дворника была большая железная корзина. Ее вытаскивали на улицу, наваливали в нее дров и поджигали. У таких костров любили погреться прохожие, извозчики, мастеровые.
Вот и сейчас на набережной горели железные корзины, полные дров, — горели ярко, с треском, залпами выбрасывая в небо кучи искр. Ветер подхватывал искры, кружил их над головами толпившихся вокруг матросов с винтовками.
Попав в матросскую гущу, забыв про темень и холод, мы ходили от костра к костру и разглядывали ленточки на бескозырках, стараясь прочитать названия кораблей — «Баян», «Андрей Первозванный», «Рюрик», «Новик».
В это время на Неве загудел гудок, показался буксир, который тащил баржу.
— На берегу! — крикнули из темноты. — Прими конец!
