Баржа прижалась боком к парапету, из нее, как муравьи, полезли матросы.
— Здорово, Питер! — кричали они. — Привет из Кронштадта!
Матросы тащили патронные ящики, катили пулеметы.
— Р-р-равняйсь! — кричали на берегу. — Шаго-ом ар-рш!
Дружно, разом топали ноги о булыжник мостовой. На набережной стало совсем тесно.
— Эй, шкетовье! — окликнули нас у костра. — Что это такое у вас? Что за фигура? Без рук, без ног, даже без головы.
— Ха-ха!.. Дай-ка пощупать. Антиресная игрушка. Это же какого роду? Женского?
Какой-то матрос выхватил у меня из рук манекен, подкинул его, поймал и с хохотом перебросил через костер в чьи-то руки. Там тоже захохотали, манекен мелькнул где-то в воздухе среди искр и скрылся из вида. У меня замерло сердце. Пропал манекен! Как же я теперь? Хозяйка не вернет маме деньги. И я заорал истошным голосом.
— Не смейте! Не трогайте! — и кинулся в темноту за злосчастным манекеном. — Отдайте! — кричал я.
— Братва! — сказал в темноте спокойный голос. — Вы что? Приехали сюда в игрушки играть? Нашли время.
Из темноты вылетел манекен прямо мне в руки. Я прижал его к себе, и мы с Володькой подались от этого негостеприимного костра подальше. Но манекен продолжал привлекать внимание, и Володька с ходу, без задержки, скороговоркой пояснял:
— Это мы его мамке несем. — Он кивал на меня. — Без него хозяйка деньги не отдает.
Объяснение как будто помогало. Над нами посмеивались, хлопали по манекену, спрашивали:
— Далеко ли несете? О-оо!.. Далековато. К утру-то дойдете? — И рассказывали, как нам идти дальше. Но меня остановил запах солдатского супа на мясных консервах, знакомый еще по Лигову. Я повел носом, вдыхая воздух, ища направление, откуда идет этот раздражающий аромат. Где-то здесь, совсем рядом, недалеко… Мне представилась походная кухня — огромный бак с большой крышкой на высоченных колесах, короткая труба с облачком дыма, кашевар в белом переднике с большим жестяным черпаком на длинной ручке…
Мы с Володькой давно не ели досыта, привыкли к этому. Почему так получается и кто в этом виноват — не задумывались, не доискивались, но где-то в душе что-то, приспосабливая нас к примитивному самосохранению, шептало: «Не хлопай ушами! Подвернулось под руку — хватай!»
Тогда, в Лигове, похлебка из солдатского котелка была забавой, развлечением. Сейчас этот запах действовал иначе. Голод перевернул в моем животе все кишки, и я пошел на запах. Как звереныш. Подвернется что-нибудь под руку или нет, я не знал, но все равно шел. Володька за мной.
По набережной пронесся звук горна. Горнист сыграл что-то короткое, отрывистое, веселое. И тут же повторил. У костров зашевелились, послышались радостные выкрики. Кто-то громко шутливым тоном пропел на мотив сигнала:
— Бери ложку, бери бак, хлеба нету, шамай так.
К кухням — их было несколько, и стояли они действительно от нас недалеко — побежали матросы с красно-медными бачками.
Около кухонь похаживал пожилой, с темным морщинистым лицом и пышными волнистыми усами матрос. Вместо бескозырки у него была мичманка с козырьком и «крабом». На груди — никелированная боцманская дудка.
— Не торопись, салака! — покрикивал он на тех, кто нетерпеливо лез со своим бачком поближе к котлу. — На всех хватит! А не хватит — и так обойдешься.
Мы с Володькой тоже подобрались как можно поближе, провожая глазами каждый бачок, который проплывал мимо нашего носа в вытянутых руках матросов, рысцой пробегавших обратно, к своему костру.
— Давай, давай! — кричал тот, с дудкой, когда толпа у кухонь поредела. — По тр-рапу бегом!.. Тащи со дна погуще! — Он оглушительно свистнул в дудку и поманил нас пальцем: — Кто такие? Откуда, куда, зачем? Жрать хотите?
— Хотим, — дружно выдохнули мы с Володькой.
— Бери бачок, — показал он на железную лохань, полную бачков и ложек. — Серги-и-е-енко-о! — пропел он в сторону ближайшей кухни. — Плесни ребятишкам повкуснее. Да хлеба не пожадничай.
Бачок был такой же, как и у всех, — человек на пять. Мы оттащили его в сторонку и под моросящим дождичком, присев на мокрые плиты тротуара, принялись за еду.
— Не давись горячим! — прикрикнул на нас тот, что в мичманке, видя, как мы жадно, по-голодному глотаем густое варево. — Дай остыть. Вкуснее будет.
Снова заиграл горн. Но играл он совсем не то, что перед «шамовкой». Тогда звучало что-то веселое, бойкое, вприпляс. Сейчас сигнал точно подстегнул всех, заставил вскочить на ноги. Без намеков на шуточки и смешные припевки. Мы с Володькой и то так и застыли с ложками, насторожились. Такой это был сигнал.
Тот, что в мичманке, протяжно крикнул:
— Таба-ань на камбузе! Боевая тревога! — и тоже что-то просвистел в дудку.
— В ружье! — закричали на набережной в несколько голосов.
В свете костров зашевелились черные бушлаты и черные бескозырки. Темнота скрывала людей, но чувствовалось, что все кругом пришло в движение.
