Нас тревога врасплох не застала. Хотя в бачке и оставалось много супа, недоеденное мы оставили без сожаления. Мы уже наелись, а остатки флотского хлеба спрятали за пазуху. Я нашел обрывок веревки, и мы с Володькой перепоясали манекен по талии и сделали удобную петлю-ручку. Володька закинул манекен за спину, и мы пошли вместе с отрядом туда, где должен быть Николаевский мост.
С моста начал стрелять пулемет. Рядом с нами просвистела очередь пуль и, ударившись в мостовую, с визгом отскочила от булыжника.
— Ложись! — раздались крики.
Мы кинулись за угол.
Отряд рассыпался по сторонам, растворился в темноте, тут и там слышались слова команды. Промелькнули пригнувшиеся к земле фигуры. Матросы тоже прикатили пулемет, и сразу же на кончике его ствола затрепетало оранжевое пламя.
Часть отряда побежала на мост. Остальные толпились возле грузовых автомобилей, трехтонных «Уайтов».
— Степанов! — весело кричал молодой голос. — Забирай своих — и на грузовик! Дуй на Знаменскую площадь, на вокзале наведешь порядок. Иванов!.. — продолжал командовать голос. — Забирай своих — и на…
Куда посылали Иванова, мы не расслышали. Коренастый матрос в расстегнутом бушлате прокричал:
— Ребята! Смотрите! Эти с манекеном-то… все еще здесь путаются.
Это был тот же матрос, который швырял наш манекен через костер и на которого я кричал «Не смейте!». Мы с Володькой шарахнулись в сторону.
— Стой! — кричал матрос. — Дураки! Куда вы? Садитесь в мотор. Поехали на Знаменскую. Вам оттуда до дому рукой подать.
— Давай, давай! — поддержали его остальные. — Скорей!
И мы решились. Здоровые руки подхватили нас вместе с манекеном и забросили в кузов. Мотор тут же тронулся. Промелькнул мост, с моста покатились вниз, повернули налево под густые деревья бульвара. Грузовик мчался, ощетинившись штыками. Выехали на такую широкую площадь, что не видно, где она кончается, где начинается. Вдруг грузовик остановился, и матросы стали прыгать на землю. Тот, коренастый, в распахнутом бушлате, шутливо крикнул:
— Спасайся, кто может! То одно, то другое! Никак не доехать!..
Где-то слева слышалась стрельба. Наш грузовик уехал, исчез в темноте. Матросы, пригибаясь к земле, рассыпались цепочкой и тоже убежали куда-то вперед. Я огляделся. Мы лежали в скверике на мокрой траве под кустиками. Справа торчал вздыбившийся конь на двух ногах, левее в темном небе смутно золотился огромный, как облако, купол Исаакиевского собора.
Из темной улицы выехал броневик, дал по площади длинную очередь из пулемета и задним ходом скрылся опять в темноту.
Матросы лежали тут же, в скверике, постреливая из винтовок по броневику. Лежать на мокрой земле было противно, а тут еще манекен. Стрельба попритихла, мы с Володькой переглянулись — не дать ли нам деру с этой площади? Чего нам-то тут делать? До каких пор? Но, только приподнялись, матросы закричали:
— Куда? Растуды вас, растакую! Лежать!
Опять выскочил броневик, пострелял по площади, юркнул в темноту. К матросам подбежал командир и, матюгаясь, закричал:
— Так и будете брюхом в воде лежать? Взво-о-од!.. Перебежками… Сшибить ихний броневик!
Матросы вскочили, пригнувшись перебежали площадь и скрылись в темной улице. Там разорвались гранаты, и броневик больше не появлялся…
…Как, когда мы с Володькой добрались до дома — не помню. Мать была в ужасе от грязи на мне и на манекене. Манекен мы все-таки дотащили, не бросили.
— Да провались он совсем, этот манекен! — причитала мама, стаскивая с меня грязную, мокрую одежду. — Да если б я знала…
Проснулся на другой день от Люськиного голоса. Распахнула дверь в нашу комнату и закричала:
— Слыхали?.. Большевики Зимний взяли. Всех министров — в Петропавловку!
Прошло два месяца. На улице подморозило, подсыпало снежку. Ни дядя Федя, ни дядя Петя, ни Женя дома почти не жили. Появлялись редко. А когда появлялись, разговоры были одни и те же: Совет рабочих депутатов, Смольный, Красная гвардия, фабрики-заводы, ругали меньшевиков, эсеров. Как-то Женя явилась среди белого дня, позвала маму в свою комнату, и они долго о чем-то шептались. Так долго, что успела прийти с работы и Володькина мать. Они и ее позвали. Наконец разошлись, и озабоченная чем-то Женя сразу же взялась за уборку комнаты: стирала, чистила, мыла полы. Увидя нас, накричала не то шутливо, не то серьезно:
— Что слоняетесь? Бездельники! Дела найти не можете? Быстро! Половики во двор! Выколотить так, чтоб ни пылинки!
Мы с Володькой переглянулись: никогда она на нас так не кричала. Но половики во двор вытащили и выколотили как следует.
Проснулась Люська и вышла в коридор.
— Какая муха тебя укусила? — удивилась она на Женю. — С чего это ты «марафет» наводишь?
Женя загадочно улыбнулась и вдруг, обхватив Люську за шею, стиснула, прижала к себе, что-то зашептала на ухо. Люська выслушала, оттолкнула Женю от себя, затянулась папиросой, выпустила дым через нос, глаза у нее стали злые, с прищуром, сказала: «Везет же людям!» — повернулась и ушла в свою комнату. Женя стояла растерянная.
Вскоре в Жениной комнате послышался плач, крик, какой-то шум.
