— Что такое? — забеспокоилась мама, но скоро вернулась из Жениной комнаты сердитая.
— Вот дура! Надо же… — вдруг рассмеялась и со смехом стала рассказывать: — Женя-то замуж выходит, за дядю Петю, свадьба у них сегодня. Она Люське и рассказала, а та от зависти психанула… Потом прибежала прощения просить. На колени перед Женей… Со слезами. Я, говорит, за тебя вот как рада, а мне в моей жизни этого не испытать. Пропащая я…
И мама опять задумалась.
— Свадьба… Ну какая это свадьба? — думала она вслух. — Без венчания. Да и живут они уже давно как муж и жена…
Приближалось рождество. Перестали ходить конки. Говорили, что нечем кормить лошадей, а самих лошадей съели большевики. Трамваи подолгу стояли среди улиц: проедут немножко и станут. Не было электричества, электростанции вот-вот станут, потому что печем было топить паровые котлы.
Насчет лошадей было похоже на правду. Настоящее мясо давно пропало, а вот на Кузнечном рынке татары вовсю торговали «маханиной», как называлось конское мясо. Варилось оно долго, с густой зеленоватой пеной: на зуб крепкое, тягучее; на вид темно-коричневое, волокнистое. Я прокручивал его несколько раз в мясорубке, и мама на касторовом масле жарила котлеты. Другого не было.
— Ешьте и не привередничайте! — зло говорила Люська. — Скоро и этого не будет.
Насчет паровых котлов тоже, наверное, была правда: печку в комнате и то протопить было печем. Окно обмерзало толстым слоем инея, изо рта шел пар.
На Обводном канале, недавно заваленном поленницами березового швырка, штабелями сухих ровных досок, стало пусто: ни полена, ни доски, берега замело снегом. Однажды вечером, словно сговорившись, пришли Володькин отец и дядя Петя. С собой они принесли длинную пилу с двумя ручками, топор-колун и лом. Дядя Федя взялся за пилу и долго с неприятным скрежетом точил напильником ее акульи зубы.
— Что с ней делать-то будешь? — поинтересовался Володька.
— Идите-ка спать, — посоветовал дядя Петя, — завтра поднимем вас еще до света. Тогда и увидите, что с ней делать.
Еще не рассвело, как мы уже были на улице с пилой, топором и ломом. Спустились по скользкому снежному берегу к самому каналу, где копошился народ. У берега, намертво схваченные льдом, неподвижно стояли несколько барж, доверху груженных кирпичом, песком, булыжным камнем. Хозяева, потеряв надежду сбыть товар, бросили их на произвол судьбы. Кому нужны кирпич, песок и булыжник в эту суровую зиму? А вот сами баржи… Дошла очередь и до них.
Нашу задачу дядя Федя определил так:
— Пилить будем, пока в глазах не потемнеет. Потом все чурки перетащим вон туда, — дядя Федя кивнул на берег. — С берега — во двор. Там расколем на поленья и перетаскаем домой.
Мы с Володькой поглядели на крутой, высокий и скользкий берег, вспомнили о лестнице на пятый этаж.
— Начнем! — бодрым голосом сказал дядя Петя и поплевал на рукавицы. — Заходи отсюдова!.. Так… Бери пилу…
Пилить мы не умели. В наших руках пила прыгала, извивалась как змея, скользила по бревну во все стороны, того и гляди — хватит по пальцам, но в бревно не врезалась. И все же кое-как мы научились, и круглые короткие сухие чурки, одна за другой, падали на снежный берег.
…Поздним вечером мы дотащили до пятого этажа последние поленья. Даже Люська, проклиная жизнь, не отставала и таскала наверх огромные вязанки. В кинематографе она больше не работала. Он закрылся. Хозяин заколотил будку с киноаппаратом, продал кому-то задешево стулья из зала — все равно растащат! — и исчез. Оставшихся животных и птиц Люська раздавала желающим. Нашлись такие.
— Кормить будете? — спрашивала Люська. — Или сами их сожрете?
Себе она взяла попугая. Днем он спал, а вечером по привычке кричал:
— Жрать хочу! Жрать хочу!
— Удивил! — говорила Люська. — Сейчас все хотят.
Весело и ярко трещала в наших печках распиленная баржа! Ночью уже я не ежился под одеялом, а спал, раскинувшись во весь свой рост на соломенном матраце.
Через несколько дней народ облепил баржи со всех сторон, и от барж остались одни ребра.
— Ого! — многозначительно сказал дядя Федя. — Не хлопай ушами — на то и ярмарка.
Несколько дней подряд мы ходили на Обводный и пилили в запас все, что еще можно было пилить. Пока не остались одни днища, вмерзшие в лед. Но… нужда плачет, нужда скачет, нужда песенки поет. Кого-то нужда так прижала, что и днища изо льда вырубили.
Прошло рождество. Без елочных огней, без игрушек, без праздничного настроения.
Машинка «Зингер» больше не стучала. Мама закрыла ее полукруглым колпаком и отодвинула в сторону, в угол. Теперь на главном месте на подставке из кирпичей стояла «буржуйка». Длинная дымовая труба шла в форточку. «Буржуйку» сделал дядя Федя из кровельного железа. Он их делал у себя на заводе и менял на продукты. Нам сделал даром. Моя забота — напилить для «буржуйки» пилой-ножовкой из поленьев маленькие чурочки. Дров идет мало, тепла много.
