Мама едва переставляла ноги, они у нее болели, на улицу она не выходила. Питались мы в те дни остатками картофельной муки и ячменным кофием. Картофельную муку разводили кипятком и быстро хлебали ложками, пока она еще не успеет загустеть. Кофий пили как кофий, а из гущи пекли лепешки на голой сковородке. Касторка давно кончилась, съели.
Мама выдвинула из комода ящик и стала перебирать вещи. Вынув из ящика кофточку, она долго ее разглядывала, потом бросила на кровать и сказала:
— Нет больше терпенья… Что делать? — Помолчала, вздохнула. — Завтра пойдем на барахолку. Может, обменяем…
Барахолка располагалась недалеко от нашего дома. Мама закуталась в большой серый платок, повесила на руку плетеную сумку с кофточкой, и мы пошли. Было холодно. Улицы завалило снегом, который никто не убирал. Ветер переметал его с одного угла на другой, наращивая причудливые, волнистые сугробы с плотными острыми гребешками.
На барахолке, неторопливо переливаясь, колыхалась безликая толпа. Серые солдатские папахи и шинели, городские полупальто с вытертыми воротниками, треухи с распущенными вихлястыми ушами, деревенские полушубки-романовки, длинные, до полу овчинные тулупы. Пахло лошадиным потом, теплым лошадиным навозом. Рядами стояли понурые заиндевевшие лошади, запряженные в дровни.
Мы с матерью попридержали шаги. Страшновато было с непривычки раствориться в этой чужой, незнакомой крикливой толпе. Крики сливались в однообразный гул: не поймешь, кто что выкрикивает.
— Здорово, тетка! — крикнул маме черноглазый парень и быстро оглядел ее и меня. — Чего надо? А у тебя что? Ну-ка, покажи.
Мама молча прошла мимо. Кругом сновали люди — у кого валенки, у кого сапоги, буханка деревенского хлеба, куски мяса, масла, завернутые в тряпицы.
— А вот сальце-смальце! Настоящий шпик! Чистое малороссийское! Меняю на самогон-первач. Али на другое подходящее согревательное!
Наконец мама осмелела, вытащила кофточку, развернула напоказ.
— А ну, подойди, подойди! — крикнула из саней краснощекая тетка в тулупе с поднятым воротником. Она сидела на мешках, покрытых слоем соломы. — Дай-ка сюда…
Мы обменяли кофточку на десяток крупных желтых картофелин.
— Немороженая? — спросила мама.
— Ай ты сама не видишь? — огрызнулась тетка, пряча кофточку в солому.
Стоявший рядом старик с длинной рыжей бородой с завистью смотрел на картошку и вдруг закричал на маму:
— Дура! Да за эту кофточку полмешка надо взять. А ты? Эх, лупоглазая. Облапошили тебя!
— Иди, иди! — закричала краснощекая тетка, хватаясь за кнут. — Иди, пока кнутом не вытянула!
Мы с мамой побежали домой. Радость наша была несказанная.
Дома картошку разложили на столе, пересчитали, перещупали, оглядели каждую. Три штуки мама тут же положила в кастрюлю варить. Остальные завернула в чистое полотенце и убрала в нижний ящик комода.
Скоро в кастрюле забурлило, от нее пошел пар. Да какой вкусный!.. Никогда не знал, что картошка, пока варится, так хорошо пахнет.
Мама постелила скатерть, достала тарелки, ножи, вилки, поставила солонку. От стола повеяло праздничным. Ели не торопясь, отрезая ножом по маленькому кусочку, на кусочек сыпали крупинки соли, брали на вилку и… Мне не терпелось. Если б не мама, я проглотил бы картошку в один миг. Наплевать, что она горячая. Потом понял — мама нарочно придумала эту праздничную замедленность, неторопливость. Продлить удовольствие. Но еды было так мало… Как мы ни тянули, а съели все тут же. Тарелки, ножи и вилки остались чистыми.
Сыт я не стал от этой картошки. Наоборот, почувствовал голод еще сильнее. Не помог и фруктовый чай — смесь каких-то сушеных ягод с листьями. Я сидел нахохлившись у «буржуйки».
— Ты что? Заболел? — забеспокоилась мама. — Заболел?
— Нет… так, ничего. — Сказать, что меня мучает голод, я не мог. Подумает, выпрашиваю спрятанное в комоде.
Почему картошка так нестерпимо, мучительно разбередила голод? До слабости в коленках, до потемнения в глазах, до тошноты. Так голодно мне еще никогда не было. Мерещился запах вареной картошки, мерещилась сама картошка… Горячая, чуть рассыпчатая. От нее легонький пар. Я давлюсь слюной. На комод не могу смотреть, особенно на нижний ящик.
