Суррей оставался поблизости, пока в Фосрингее не закончились заседания судебной комиссии; когда же последняя вернулась в Лондон, то и он отправился туда же. Там он сейчас же по произнесении приговора над Марией узнал о его содержании и принялся серьезно обсуждать со своими друзьями вопрос, чем могли бы они теперь помочь несчастной королеве.
К сожалению, они были бессильны, и в горе Суррей решил отправиться к королю Иакову, чтобы убедить его предпринять шаги в целях заступничества матери. Товарищи Суррея согласились с этим решением, и они без долгих сборов решили тотчас же привести это решение в исполнение.
Сама Мария тоже не оставалась бездеятельной; она обратилась с письмом к папе Сиксту Пятому, испанскому королю Филиппу Второму, королю Франции Генриху Третьему, герцогу Гизу и многим другим. Хотя во всех этих письмах она и писала, что не дорожит своей жизнью, но требовала помощи во имя принципа. Благодаря всему этому дело Марии Стюарт должно было вступить в новую стадию, и Европа с лихорадочным возбуждением следила за его исходом.
Самый серьезный и содержательный протест был сделан королем Франции Генрихом Третьим. Его посланник, Шатонеф, уже подал протест против приговора, не дожидаясь специальных полномочий своего монарха. Поэтому Елизавета отправила в Париж Ваттона с точными копиями всех фигурировавших в процессе документов и протоколов судебных заседаний, чтобы доказать фактически Генриху Третьему, насколько действительно провинилась Мария.
Генрих сейчас же ответил на представления этого посланника Елизаветы. Он соглашался, что Мария действительно провинилась, но причину всех этих преступных действий он видел в несправедливом и суровом заключении, которому она была бесправно подвергнута; при этом он выдвигал на первый план положение, что государь не подлежит ответственности пред трибуналом из неравных ему по сану лиц. По понятиям того времени это положение было совершенно бесспорно. В качестве «лучшего друга» Генрих Третий советовал Елизавете отказаться от строгого наказания и явить акт милосердия. В этом отношении французский король действовал настолько разумно, насколько этого можно было ждать от мужчины. В то же время он вслед за этим ответным посланием командировал в Лондон специального полномочного посла де Бельевра, который прибыл к английскому двору 1 декабря 1587 года и немедленно попросил аудиенции, которая и была ему дана 7 декабря.
В этот день Елизавета собрала на совещание своих ближайших сотрудников, чтобы до приема посла обсудить с ними положение дел.
– Вы видите, милорды, – начала она, – что мои опасения были более чем справедливы. Мой народ и я – мы согласны в необходимости принять этот шаг, но вся Европа – заметьте себе: вся Европа – горой стоит за эту женщину, и нам придется вступить во вражду со всеми европейскими государями.
– Пусть вся Европа выступает против нас хотя бы с оружием в руках, – ответил Берлей, – она натолкнется на несокрушимое могущество Англии.
– Да, но подобная война может привести мое государство к окончательному разорению и гибели! – воскликнула королева.
– Ваше величество, – ответил Берлей. – Эта война только явит в настоящем свете все величие Англии и ее повелительницы!
В этом отношении Берлей оказался пророком.
– Вам-то хорошо говорить, – кинула ему Елизавета, – на вас падает самая ничтожная часть ответственности, я же должна буду вынести ее в полной мере и степени!
– Ваше величество, моя голова в вашей власти; пусть она падет, если я дал вам дурной совет, вас же никто не может привлечь к ответственности!
– Но, подумайте, вся Европа против нас!
– Только католическая Европа, и у нас тоже найдутся друзья.
– Эти друзья придут на помощь слишком поздно или попытаются выторговать что-нибудь для себя, воспользовавшись нашим тяжелым положением.
– Наше войско, наш флот достаточно сильны, чтобы защитить нас, а отсутствие единодушия и взаимное недоверие наших врагов являются тоже нашими могущественными союзниками.
Елизавета задумалась.
– Итак, значит, вы категорически рекомендуете мне отклонить просьбу о помиловании осужденной? – сказала она наконец.
– О нет, ваше величество, в этом отношении вам не к чему давать какой-либо категорический ответ. Приговор над так называемой «шотландской королевой» состоялся – это никто не станет, да и не нужно, отрицать. Но что касается дальнейшего – тут не о чем говорить. Помилование составляет прерогативу английской государыни, этой прерогативой вы можете воспользоваться вплоть до последней минуты пред приведением приговора в исполнение, но никто не имеет права настаивать на том, чтобы вы пользовались ею или нет, равно как никто не смеет требовать от вас категорических заявления и обещаний поступить так или иначе. Это – дело вашего собственного усмотрения, и только.
– Но ведь французский посол потребует определенного ответа?
– Тогда пусть подождет, пока совершившийся факт ответит ему вместо всяких слов.
Елизавета задумалась.
– Ну, что же, – ответила она, – пусть войдет посол!
