– Ваш ответ заставляет меня спросить вас – довольны ли вы, что ваш расчет не оправдался, или жалеете об этом? – продолжал Суррей.
– Не расспрашивайте меня, граф, – проговорила Джейн, – вам прекрасно известно, что именно заставляет нас всех страдать! Вы сами знаете, что я ничего не могу иметь лично против вас.
– Благодарю вас, миледи, за эти слова, – сказал Суррей. – Поверьте, что только беспокойство за участь королевы принудило меня явиться к вам; ведь я знаю, что вы не желаете встречаться со мной.
– Я очень признательна вам, граф, за вашу преданность королеве, – заметила Джейн. – Впрочем, я никогда не сомневалась, что до последней минуты своей жизни вы готовы служить ей.
– Вы думаете, что только королеве, миледи? – нежно спросил Суррей.
– Эта служба так велика, что всякие другие интересы бледнеют пред нею! – возразила Джейн.
– Но, оставаясь верным королеве до самой кончины, я все же надеюсь и на свое личное счастье. Скажите, Джейн, могу ли я рассчитывать на это счастье? – горячо воскликнул Суррей, сжимая руку смущенной девушки.
Джейн молчала, потупившись.
– Граф Суррей, – начала она наконец почти торжественным тоном, – я не буду говорить о том, что брак в нашем возрасте вызовет всеобщий смех; мы можем не обращать на это внимания. Но существует другое препятствие для нашего союза: я не могу быть счастливой в то время, когда моей обожаемой королеве грозит опасность. Устраните это препятствие, освободите королеву, и тогда я ваша.
– Вы смеетесь надо мной, Джейн! – с горькой улыбкой воскликнул Суррей. – Как можете вы требовать от жалкого изгнанника того, что не в состоянии сделать короли и целые государства?
– Я ничего не требую от вас, граф, – возразила Джейн. – Вы предложили мне вопрос, и я откровенно на него отвечаю вам.
– Вы забыли, Джейн, что я принес в жертву Марии Стюарт свое состояние и положение в обществе! – напомнил Суррей.
– Я ничего не забыла, Роберт, – возразила Джейн, – я ценю вас за это, преклоняюсь пред вами! Скажу без всякого стеснения, что среди всех мужчин, которых я встречала в жизни, вы – единственный человек, которому я могла бы отдать свою руку.
– Я целую эту руку, – живо воскликнул Суррей, – ваши слова придают мне новую силу и энергию. Я, конечно, не в состоянии один спасти королеву, но могу повлиять на других. Измените несколько свои условия; скажите, что вы будете моей, если мне удастся склонить короля Иакова на свою сторону. Я думаю, что союз между Шотландией, Францией и Испанией может показаться настолько опасным королеве Елизавете, что она решится освободить Марию Стюарт. Итак, вы согласны?
– Не мучьте меня, граф Суррей! – пробормотала Джейн.
– А мои мучения вы считаете ни во что! Как можете вы, Джейн, такая добрая и отзывчивая, быть жестокой со мной? – проговорил Суррей. – Умоляю вас, не заглушайте в себе тех чувств, которые хранятся в вашем сердце. Ведь ваша жестокость ко мне не спасет королевы. Наоборот, ваше обещание быть моей воскресит, оживит меня; не приводите меня в отчаяние, от него может только упасть моя энергия. Если же я буду сознавать, что вы любите меня, что я могу надеяться на личное счастье, у меня явятся юношеские силы, которые в соединении со зрелым опытом могут сделать многое.
Джейн ничего не ответила.
– Что означает ваше молчание? – спросил Суррей. – Я принимаю его за согласие на предложенное условие. Итак: если король Иаков Шестой предпримет что-нибудь серьезное для спасения своей матери, вы обещаете быть моей женой! Да?
– Да! – прошептала Джейн. – Поговорите с моим братом.
Суррей заключил Джейн в свои объятия и легкая грусть охватила обоих. Это было уже не пламенное объятие юношеской страсти, а лишь слабый отголосок ее. Суррей поцеловал руки своей невесты и отправился к Георгу Сейтону, но тот довольно холодно принял его предложение. Узнав, на каких условиях Джейн согласилась быть женой графа Суррея, Сейтон согласился на этот брак, хотя и не мог вполне подавить свое неудовольствие.
В тот же день вечером Суррей и Дуглас покинули замок Сейтонов. Дуглас отправился в свое поместье, а Суррей с двумя спутниками поехал в Эдинбург.
Случайно или умышленно воспитание короля Иакова велось крайне небрежно. В юности он подпадал под совершенно противоположные влияния, которые не могли не отразиться на его характере. Он был в одно и то же время добродушно бесхарактерен и страшно жесток. Вид обнаженного меча приводил его в трепет, а вместе с тем он был способен на безумно смелый поступок. Отличаясь большой скупостью, Иаков Шестой все же тратил большие деньги на подарки своим любимцам, которые менялись очень часто, пока король не приблизил к себе Патрика Грэя.
Главной страстью Иакова Шестого или – вернее – главной его слабостью была охота. Всякий, кто хотел попасть в милость к королю, должен был интересоваться охотой или по крайней мере делать вид, что интересуется ею. Большую часть своего времени король проводил на охоте, в обществе Грэя.
Когда Суррей приехал в Эдинбург, Иаков Шестой тоже охотился в горах вместе со своим любимцем.
