В день, когда молодежь снова устроила гулянье перед тем, как приступить к жатве, когда парни и девушки качались на качелях и парами гуляли по лесу, торопясь, пока не наступила осень, повеселиться и насладиться жизнью, — в этот день старейшина направил свою сестру Малле к Ассо, велев ей позвать Лемби в полдень на Еловую гору. Холм, носивший это название, так густо порос деревьями, что солнце туда почти не проникало и редко чья-либо нога ступала сюда. Велло, одетый по-праздничному, но без оружия, если не считать ножа, спрятанного под полой, пришел на Еловую гору заранее.
Лемби запаздывала. Она шла, тихо напевая, и уже миновала холм, словно забрела сюда случайно. Велло нарочно дал ей пройти мимо, любуясь из-за деревьев ее легкой, упругой походкой и гладкой загорелой кожей гибких рук. Концы ее белого с красным шитьем платка свисали ниже поясницы. Коричневые ноги были голы, отороченная бронзовым шнуром полосатая юбка доходила до икр. С бедра спадали концы узорчатого пояса.
— Лемби! — тихо окликнул ее старейшина.
Девушка испуганно глянула наверх и, увидев спускавшегося Велло, пошла ему навстречу.
Велло при виде этих загорелых рук, коричневых ног и гибкого стана захотелось сразу же заговорить о чувствах, переполнявших его сердце. Но он сдержался, как и Лемби. Да и нелегко было выразить словами то, что теснило обоим грудь и волновало кровь.
Прижавшись друг к другу, они пошли дальше к югу, отодвигая руками ветки и разговаривая о сенокосе, о погоде, о приближающейся жатве, о лесных зверях и духах. Они принуждали себя говорить, чтобы не дать вырваться наружу огню, пылавшему в их сердцах. Дойдя до болотистого места, они сняли башмаки, и Велло перенес девушку. Им хотелось пройти туда, куда редко заглядывал кто-либо из Мягисте. Потом они сели, обулись и стали взбираться по пологому склону. На гребне холма кустарник поредел, кое-где встречались прогалины.
Свернув с дороги, усталые от жары и ходьбы, они снова присели на зеленой траве в кустах орешника. Лемби вытянула загорелые ноги. Велло лег навзничь, положил голову ей на колени и стал глядеть на нее. Да, это та девушка, на которой он женится, будь с Мягисте что будет. Сказал же старый мудрец еще при жизни отца: то, к чему стремится человек, — ему на благо, если желание его не порождено злом. Продолговатое лицо Лемби было покрыто ровным загаром и напоминало цветом бронзовый, только что начищенный щит. Ни у кого нет таких густых, темных, круто изогнутых бровей. Ни у кого нет таких задумчивых и в то же время добрых глаз, которые проникают в твою душу и читают в ней. Ни у одной девушки нет такого тонкого правильного носа, который, правда, не образует единой линии со лбом, а чуть выдается вперед; но как раз это и пленительно. Ни у кого нет таких красных, как брусника, красиво очерченных губ, столь опасных и соблазнительных, что хоть бросайся ничком и вой!
Велло обнял девушку и, жарко дыша, произнес:
— Лемби... Можешь ли ты... Можешь ли ты быть ласковой со мной...
— Когда же ты едешь в Алисте? — добродушно поддразнивая его, спросила девушка, и в уголках ее рта появились ямочки.
— Я не поеду. Пошлю Оття и Кюйвитса. Они скажут, что следует.
Лемби поглядела ему прямо в глаза и с материнской серьезностью сказала:
— Я знаю, как важно для Мягисте, чтобы ты привел сюда Урве.
— Я думал об этом дни и ночи, — ответил Велло. — Но потом я почувствовал — есть нечто сильнее меня. И это нечто толкает меня к тебе наперекор всему. Это превыше всего остального. Сколько ночей я сгорал от тоски по тебе! Когда я видел серп луны в небе, я думал о тебе. Когда я видел звезды, загоравшиеся на западе, я думал о тебе. Незабудка на лугу напоминала мне тебя, и ромашка на краю поля — это была ты. Соловей нынче весной заливался в кустах черемухи над ручьем — и я рвался к тебе!
Велло сел, притянул к себе Лемби и несколько раз поцеловал ее долгим поцелуем. Он чувствовал, что Лемби обнимает его, прижимается к нему и целует так, словно и ее томит жажда.
— Детей хочу от тебя, много детей, — сказал Велло, прерывая поцелуй и глядя девушке в глаза.
Из полумрака, из-под кустов, поднимался запах поздних цветов, над головой, на солнце, жужжали, звенели и кружились шмели и комары. Воздух был
полон томительного очарования последних дней лета. Соки жизни не перебродили еще в траве, цветах, деревьях, зверях и людях.
Лемби очнулась первой, провела рукой по лбу, поправила платок и дрожащими губами, с тревогой в глазах, молвила:
— Нынче последнее лето, когда я еще... цвету.— Она отвернулась и смахнула катящиеся по щекам слезинки.
— Я помню, наш мудрец говорил: разве цветок на лугу печалится, что назавтра должен увянуть, — сказал Велло.
Но и в его голосе зазвучала грусть, когда он произнес:
— Ты цветешь и будешь приносить плоды! Разве это не радость, если когда-нибудь у тебя будет много сыновей?!
— Много сыновей — много забот. Где-то падет один, где-то убьют другого, где-то умрет третий, а глаза матери и не увидят этого.
