Велло готовился к длинному пути. Собираясь на восток, он намеревался через Уганди завернуть на север, оттуда, сделав большой крюк, проехать на запад и, обогнув Алисте, вернуться назад, домой. Уже были подготовлены сани, откормлены кони и подобраны слуги, которым надлежало сопровождать старейшину; дом и хозяйство оставались на попечении Оття. Уже был назначен и день отъезда, когда однажды утром пришла Лейни, одетая просто, с благочестиво-серьезным видом, и после слов, восхваляющих Иисуса Христа, молвила:
— Патер пришел.
— Пришел?..
— Ты хотел поговорить с ним...
— Да!.. Скажи ему, что старейшина хочет говорить с ним.
Велло произнес эти слова свысока, со скрытой враждебностью. Но вдруг его осенила какая-то мысль, он остановил сестру и просительно сказал:
— Пусть сегодня же придет. Мне надо побеседовать с ним.
Возбужденно шагая взад и вперед по скрипящему снегу, он думал с досадой: "Как же мне раньше не пришло это в голову!"
Он хотел было кликнуть Кахро, чтобы послать его за Ассо, но передумал. Лучше поначалу поговорить наедине. Он велел узнать, есть ли в доме свежая копченая дичь, и если нет, то пусть немедленно зажарят на вертеле тетерку.
Лейни вскоре ушла, а Велло стал дожидаться патера.
Он торопливо отдавал распоряжения Кахро, Оттю и Малле, неоднократно выходил на дорогу, пока не заметил, что стало смеркаться.
А если он не придет сегодня? Не посчитается, что старейшина пригласил его!
Наконец, когда уже совсем стемнело, в шалаш вбежала Вайке и сообщила, что к дому медленно приближается черная фигура, — вероятно, патер.
Вайке осталась у очага зажигать лучины; Малле ввела гостя в дом.
Он медленно переступил порог. Был он с ног до головы в черном, лишь бледное лицо да сухие пальцы, державшие длинный, достигавший плеча, посох, оставались открытыми.
Он спокойно переложил посох в левую руку, поднял правую, перекрестился и тихо, певучим голосом произнес:
— Слава Иисусу Христу ныне и присно и во веки веков! Аминь.
Велло встал с камня, на котором сидел, шагнул навстречу гостю и, подняв руку, приветствовал его.
Малле помогла ему снять черный длинный балахон, подбитый изнутри мехом. Под ним оказалась такая же длинная черная ряса с широкими рукавами, доходившими до кончиков пальцев. Посох Малле поставила в угол.
Велло указал патеру на камень напротив себя и подождал, пока не сядет гость. Тот стал растирать пальцы, которые, очевидно, замерзли, а затем тихо заговорил на ливском наречии:
— Старейшина звал меня, но я не смог прийти раньше. Бог послал мне двух сестер, они жаждут, чтоб я окрестил их и рассказал о святом учении.
Лицо у патера было продолговатое, худое, как у человека, вставшего после тяжелой и продолжительной болезни. Подбородок и щеки чисто выбриты, да и голова, вероятно, тоже, если судить по той ее части, которая виднелась из-под черного капюшона. Узенькие, как щелки, глаза мигали редко и спокойно, выражение их было дружелюбное. Но Велло чувствовал, что душа у этого человека настороже, что он сдерживает себя и словно не решается открыться врагу.
На груди у него, поверх рясы, висел тусклый серебряный крест с изображением распятия, а на поясе — шнур со множеством блестящих колечек.
— Я и раньше видел тебя в этих краях, — холодно, чтобы гость не забывал, с кем он разговаривает, произнес старейшина. — Ты окрестил мою сестру и ту, хромоногую.
— Сам бог просветил их сердца и разум, — поднимая глаза, ответил патер. — Да будет благословенно имя его ныне и присно и во веки веков!
— Мы и раньше слыхали об этом боге. Еще при жизни моего отца к нам из Пскова приходили люди в черном одеянии с крестом на груди проповедовать свое учение, — сказал Велло таким тоном, будто все это им здесь не в новинку.
— Их учение все же отличное от нашего, — заметил патер.
— Наши старейшины в Сакале, Уганди, да и в других местах не возражали бы против твоего бога и его учения, пускай каждый ходил бы себе из одного селения в другое, как купец, и предлагал, чем богат. Понравится — возьмут, купят, а нет — купец не обижается, идет себе своей дорогой. Но бог, которого навязывают патеры, — бог врагов и учение его — учение рыцарей и латгалов, наших врагов. — Все это Велло высказал, высоко держа голову и глядя гостю в глаза.
— Как только вы дадите окрестить себя, они перестанут быть вашими врагами. Тогда все вы будете братьями, детьми единого бога, — тихо и благоговейно ответил патер.
— Братьями? — сердито переспросил Велло. — Мы тут слышали, как рыцари притесняют бедных ливов, сколько раз ходили на них войной, хоть ливы и крещеные, и "братья"!
Патер сидел, сложив на коленях руки, сжав тонкие губы, словно боясь, как бы с его языка не сорвалось лишнего слова. Немного подумав, он с легкой грустью в голосе сказал:
— У меня всегда болит сердце из-за ливов, ибо они вдвойне мои братья: по крови и языку, а также по вере в бога-отца и сына его. Но ливы упрямы, они много раз смывали с себя крестильную воду. И за это их постигла кара.
Велло трудно было сразу ответить патеру, и поэтому он почувствовал облегчение, когда в комнату вошла Малле с кувшином меду.
