Каждый напряженно вспоминал, как это делалось дома. Все казалось тогда таким простым. Жена с утра стирала белье, а к вечеру на столе лежала выглаженная стопка, и от нее доносился свежий, влажный запах.
— Стойте, товарищи, стойте! — вдруг крикнул Чарухин. — Да как же это мы забыли? Кипятить его надо, обязательно кипятить. А сушить прямо на снегу. У меня жинка всегда говорила: «снег белью белизну придает».
— Верно! — одобрил комиссар.
— А в чем же его кипятить? Котла ведь нет?
— Есть, — перебил комиссар. — В баньке у линии обороны. Его только вытащить надо. Поставим около речки, за водой ходить недалеко. И будет он целый день кипеть. Вот вам и выход.
— Да, — сказал Чарухин. — Прийдешь с войны, тебя жинка собственная не узнает. Тут всему научишься.
— Ну, уже теперь такое белье в автобате будет — другим частям на зависть.
— Это только у нас может быть, — с гордостью сказал Чарухин.
— Это хорошо, когда боец любит свою часть и считает ее лучше других, — вмешался комиссар. — Но думаю, что таких, как мы, много. Да и получше найдутся.
— Нет, — снова убежденно сказал Чарухин, и все засмеялись.
В дверь кто-то громко стукнул, показался дежурный по штабу.
— Товарищ комиссар, — сказал он. — Вы приказали доложить, когда парикмахерская будет готова.
— Да, да, пойдем посмотрим.
В широкой прихожей у стены стояла причудливая шифоньерка, с большим овальным зеркалом. На шифоньерке, покрытой свежей простыней, были расставлены хрустальные флаконы, найденные на чердаке. Около них лежали щеточки, гребенки и пудреницы с мохнатыми пуховками.
С обеих сторон зеркала горели вставленные в бутылки толстые свечи, и пламя, отражаясь в зеркале, играло на граненом хрустале. Около шифоньерки торжественно застыл парикмахер в белом халате, который он выпросил в санчасти.
— Ох, и здорово! — воскликнул Покровский.
— Да, не плохо! — поддакнул комиссар. — Только надо и на линию обороны с инструментом выходить.
— Я уж приспособил все для этого, — доложил парикмахер. — Вот тут чемодан с инструментами. Ежедневно будут ходить.
— Значит, и стрижка, и бритье, — сказал Чарухин. — Вот это дело! Вот только без одеколона…
— Почему без одеколона? — усмехнулся комиссар. — Одеколоном нас военторг еще в Олонце снабдил.
В этот вечер ужинали позднее обычного. Около двенадцати часов зашел комбат. Ему сейчас же подали ужин и налили чаю.
— Только что пришли разведчики Юркин и Сорвачев, — рассказывал он. — Вот странная история. Набрели на какую-то широкую просеку. Она по низу вокруг озера крутит, по направлению к Сальми.
— Может быть, неизвестная нам заброшенная дорога? — спросил комиссар.
— Точно. Завтра с утра поеду, сам проверю. Если так — живем. Прочистим ее, прогладим, и тогда дело пойдет на лад. Сами себе дорогу в тыл откроем. Уверяю вас.
Все с интересом прислушивались к словам комбата. И в наступившей тишине вдруг послышался приближающийся гул мотора.
— Самолет? — спросил комбат.
Где-то недалеко оглушительно разорвалась бомба.
Комбат хлебнул глоток чая и бросил Соснину:
— А ну-ка сбегайте, узнайте — где разорвалась.
В открытую дверь были видны сидящие в прихожей связисты, никто из них не встал с места. Никто не встал и в помещении комиссара. Все молча прислушивались, ожидая следующего взрыва. Но его не последовало.
«Молодцы ребята, привыкли. Будто ничего и не случилось, — подумал комиссар, оглядывая сидящих и вспоминая первую бомбежку. — Тогда было иначе».
— За забором, у разрушенного дома, разорвалась бомба, товарищ комбат. Никто не пострадал. Финский самолет улетел, — переводя дыхание от быстрого бега, доложил Соснин.
— Ну и ладно! А ну-ка, товарищ Поступаев, заведите радио.
Поступаев возился у аппарата, в репродукторе что-то трещало и повизгивало. Потом по комнате разнесся высокий, женский голос:
Казалось, пропали бревенчатые стены, смолк треск автоматов. А голос звенел, и перед глазами вставали родные и близкие лица.
Люди смолкли, и каждый думал о своем, о близких и родных.
И только когда издалека чуть слышно донесся разрыв бомбы, голос пропал, и перед глазами снова появились бревенчатые стены.
Уже три дня по приказу комбрига Коротеева бойцы расчищали старую, заброшенную финнами, дорогу. Автобат снял часть людей с линии обороны и организовал заслон для защиты перекрестка, на котором сходились старая и новая дороги. Теперь безопасный путь в тыл, на родину будет открыт, и по нему снова пойдут машины с продуктами и боеприпасами.
Каждую минуту неприятель мог узнать о производившихся работах и попытаться отрезать дорогу. По лесу группами день и ночь бродили дозорные. Сорвачев и Юркин на лыжах исходили в эти дни весь лес вдоль и поперек. Они несколько раз заходили в тыл к финнам, их обстреливали, но разведчики упорно наблюдали за тем, что делается у врага.