Командарм уехал к себе, а Серюков остался на пункте, чтобы дождаться разведки и узнать, как прошло пополнение и обоз.
Он долго сидел у печки. Сухие дрова горели с треском, и иногда казалось, что это стреляют там, где-то далеко на озере.
— Ну, что? Слышно? — поднимая голову, устало спрашивал он.
— Ничего, все тихо.
Иногда он выходил наружу. Там, где еще недавно толпился народ, было пусто. И только притоптанный снег напоминал о том, что здесь прошло множество ног.
Он заходил за дом и подолгу стоял, прислонясь к стене, глядя в мутную даль.
Сейчас, наверно, люди уже у подорванного танка. А может быть, подходят к проволочному заграждению. Нет, голова колонны должна была уже пройти его.
Он с тревогой прислушивался, но стрельбы нигде не было слышно.
Никогда так медленно не шло время, ночь казалась бесконечной.
Выбившись из сил, он задремал, сидя на стуле.
— Товарищ бригадный комиссар! — крикнул кто-то рядом.
Серюков вскочил. Около него в белом халате стоял начальник разведки майор Мочалов. Голубые глаза его блестели и все лицо улыбалось.
— Пополнение и обоз прошли благополучно, — громко отчеканил он. — Финны не решились выступить.
— Ну, спасибо, молодец! — радостно сказал Серюков, крепко пожимая его руку.
На рассвете, когда комбриг Коротеев, после бессонной ночи, поехал отдохнуть на остров в больничный городок, произошел налет финских самолетов на помещение опергруппы.
Чуть брезжил рассвет, когда дозорные услышали гул моторов.
Из домика, стоящего рядом со штабом, где разместилась небольшая группа пришедшего ночью пополнения, выскочили бойцы.
На сером, однотонном небе чуть заметно, медленно двигались, делая круги, два тяжелых самолета.
Два раза ухнула стоящая поблизости зенитка, рядом с парящими самолетами показались небольшие белые облачка. В тот же момент оглушительно, одна за другой, разорвались несколько бомб.
Люди упали на землю, сбитые волной воздуха. В помещении опергруппы были выбиты стекла, яркое пламя охватило небольшой домик рядом.
Бойцы бегали с ведрами воды, заливая горящее строение. На дороге на снегу лежало трое раненых. Из штаба притащили носилки, и санитары осторожно укладывали на них стонущих бойцов.
В запертом сарае громко били копытами и испуганно ржали лошади. Люди бросились выводить их. Лошади испуганно шарахались в стороны, метались, бились, поднимались на дыбы и, вырывая из рук бойцов поводья, выскакивали наружу.
Какой-то молодой политрук скинул полушубок и, оставшись в одном ватнике, громко кричал:
— Поливай меня водой, да так, чтобы все намокло!
Его со всех сторон окатывали из ведер, от него шел густой пар, и в отсвете зарева видно было, как одежда мгновенно застывала колом и на голове слиплись оледеневшие сосульки волос.
Но в тот момент, когда политрук бросился к горящему строению, стены закачались и рухнули, вздымая высокий столб летящих в разные стороны мелких искр. Бойцы еле успели оттащить в сторону политрука; из-под горящих обломков ничего спасти не удалось.
По приказу комбрига штаб опергруппы должен был немедленно переехать в красный дом, где помещался автобат.
Чарухин возвращался из обороны, когда к красному дому стали подъезжать одна за другой нагруженные машины.
Комиссар и помкомбат торопливо ходили по дому, отдавая приказания; сквозь открытые двери было видно, как в комнатах делали вторые ярусы нар; бойцы перетаскивали вещи.
В помещении комиссара было пусто. Кто-то затопил печку, и дружно трещали горящие дрова. Но комната выглядела совсем необычно. В первый момент Чарухин даже не мог понять, в чем дело. Чорт возьми, да ведь за сутки, которые он пробыл в обороне, здесь провели электричество. С потолка спускался шнур, на нем висела яркая лампочка, а за окном слышался непрерывный однотонный стук движка.
— А еще комиссар говорил, что в автобате так же, как в других частях!..
Хотелось есть, согреться и вытянуться на койке… Жаль, что нельзя было раздеться. Комбат с начала обороны не разрешал этого делать.
Чарухин поел и побежал на кухню за кипятком.
Когда он вернулся, прихожая была заполнена народом. Чарухин вглядывался в лица, не находя знакомых.
— Откуда народ? — спросил он дневального.
— Да это повозочные и бойцы из дивизии. Комбриг их к себе вызвал.
Чарухин осторожно пробирался с чайником среди стоящих. У самой двери его кто-то схватил за руку.
— Анатолий? — спросил худощавый политрук, и голос показался необычайно знакомым.
Чарухин в темноте с любопытством вглядывался в лицо стоящего и никак не мог разобрать, кто же это стоит.
— Колька? — с удивлением спросил он, все еще не доверяя себе. — Колька! Да неужто это ты?
— Ну, а кто же другой? — засмеялся парень и крепко обнял Чарухина.
— Вот это встреча! — заволновался Чарухин и потащил друга в комнату.
Да, такой встречи он никак не ожидал. Колька, с которым еще в детстве бегали на речку ловить раков, стоял рядом и смеялся так весело, как и в детстве.
— Да откуда ты? Что с тобой? — забрасывал его вопросами Чарухин, торопливо разливая в кружки чай. — Небось, замерз?
— Я из дивизии. Сегодня ночью пробрался с пустым обозом. Комбригу донесение привез.