— Значит, идем мы втроем в разведку, — рассказывал Садков, — все спокойно. Подошли к самой верхней дороге — из-за перелеска нас не видать… Повстречали дозорного, он и говорит: «Вот на дороге, там, где финны, — наша машина разбитая. Уж сколько дней приглядываюсь: шофера не видать — убили, должно быть. А в машине груз какой-то. Наши ребята пробовали сунуться — финны не подпускают. А как финны туда лезут — мы не допускаем. Но что же тут делать? А ночка темная. Завернулся я в белый халат, лег на снег и с одного бока на другой переворачиваюсь, с одного бока на другой. Подлез к машине. Не помню уж, как на ноги встал и рукой зашарил — что там внутри лежит? Чую, мешки какие-то кожаные. Через силу один вытащил. Гляжу: почта. Мать ты моя родная. Ведь с такими мешками по лесу не попрешь, а по дороге не потащишь — темные они, заметные… А бросить нельзя. Письма-то каждый дожидается… Разве такое добро бросать можно? Подумали, подумали, да скорей обратно.
— Да зачем же обратно?
— Вот попросили комбата, чтобы он дал нам машину. Доехали по новой дороге до развилки, машину остановили, а сами уселись под елкой и давай планы строить. И так, и сяк. Все не хорошо. Если финны огонь по машине откроют, наши с обороны тоже будут по ней стрелять… Не в лоб, так по лбу. Расставил я ребят на бугорке и говорю: «Время от времени в сторону финнов гранаты бросайте. Они по вас стрелять будут, а я низинкой проползу». Так и сделали. Финны по ребятам стреляют, наши по финнам из обороны бьют, а я мешок за мешком из машины выбрасываю. Перевязал их длинной веревкой, да снова отполз к дозорному. Вот тут мы с ним за веревку стали тянуть и рыбку выловили. А мешки-то темные, по снегу видать, что движутся. Ну, финны и начали по ним стрелять. Три мешка прострелили, газеты немного попортили. Ну, это неважно. Потом бойцы помогли их в машину стащить, — закончил он.
Садков улыбался, с гордостью оглядывая свою неуклюжую в белом халате фигуру. Вдруг он опустил руки по швам и отчетливо отрапортовал:
— Товарищ комиссар, мешки с письмами и газетами благополучно доставлены в автобат…
— Смотри, Чарухин, что твои комсомольцы делают, — усмехнулся комиссар. — Надо все это свезти на остров, в полевую почтовую станцию. Хорошо у вас, ребята, головы варят. Доложу по командованию. Спасибо от всех бойцов.
Он встал и крепко пожал руки трем разведчикам.
Заседание президиума комсомола прошло быстро. Чарухин доложил о том, что бойцы, которых комсомольцы взялись обучать лыжному делу, уже ходят на лыжах. Нескольким комсомольцам дали рекомендацию в партию.
Чарухин посмотрел на часы: было уже поздно. Надо еще найти политрука Соколова, с которым сговорились вместе пойти в оборону. Он забрал бумаги и прошел в комнату политработников. Комиссар радостно размахивал газетой.
— Да ведь это же клад! Из одного мешка, что Садков привез, газета на «Страже родины» выпала. Она давнишняя, старая. Тут есть статья интересная Саянова и Тихонова: «Поход русских войск в Финляндию в 1808—1809 годах». Мы это дело обязательно по всем взводам проработаем. А сейчас я вам только выдержки прочту.
Он присел на ручку кресла и развернул газету. Все подошли к столу.
— Ну, в восьмом году по-одному дрались, теперь по-другому, — критически вставил Чарухин.
— А ты подожди, не спеши, — оборвал его комиссар. — Сначала послушай, а потом уже выводы делай, — и начал медленно читать.
«По глубоким снегам, по бездорожью, по болотам и лесам шли русские части. Противник портил дороги, ломал мосты…»
— Совсем как у нас, когда от Сальми едешь, — заметил Соснин.
«28 февраля Багратион выступил из Тавасгуса. Зима с каждым днем становилась суровее. Мятели встречали солдат на дорогах. Изматывали стычки с противником на узких тропинках, среди сугробов и снежных завалов. Русские войска дрались геройски. Раненые не покидали строя, уставшие солдаты, когда их ставили на отдых, умоляли позволить продолжать бой».
Комиссар замолчал и обвел всех взглядом.
— А у нас как? — спросил он.
Каждый вспоминал пережитое. Удивительно: когда-то давно тут же были свои, также пробивались через пургу и бураны, также боролись с препятствиями, также бились с врагом.
— А вот о 1809 годе, — сказал комиссар.