«Финны в эту войну сражались упорно. На их стороне был целый ряд преимуществ. Укрепленные позиции, знание местности, всегда они располагали проводниками, лазутчиками, подводами, продуктами от местного населения… Враг применил действие мелких воинских групп, наседающих на тылы, рвавших коммуникации, истребляющих обозы. На пути русской армии финны устраивали завалы, засеки, каменные заборы, разрушали мосты и дороги, уводили население, жгли селения, превращая страну в пустыню».
Он быстро просматривал газету, отыскивая нужные места. Все терпеливо ждали.
— Как похоже всё! — прервал молчание Чарухин, и комиссар снова посмотрел на него. До чего же вырос и похудел за последнее время этот парень. Что-то новое было в его глазах, в каждом движении. Может быть, это уверенность в себе, в товарищах, твердая и хорошая уверенность.
Комиссар быстро оглядел стоящих рядом Соснина и Покровского, Бодрова, облокотившегося на стол, политруков и чуть заметно удовлетворенно улыбнулся.
«Но никакие препятствия, ничто не помешало русской армии разгромить живые силы врага… — читал комиссар. — Конечно, ни одна армия, кроме русской, — пишет военный историк, — не имела бы сил перенести вьюги, непогоды, морозы, голод, претерпенные русскими в Финляндии, и не отважилась бы проникать в дремучие леса, ходить по глубоким снегам, крутым скалам, вязким болотам, морским льдам, в местах пустынных, без карт и проводников. Но она была руководима храбрым начальником и исполнена свойственными русским — отвагой и упорством».
— А вот замечательные слова, — добавил комиссар. — Их бы на мраморную доску, да золотыми буквами: «Покажем — каковы русские. Не выйдем отсюда живы, не разбивши врага в пух».
Он бережно сложил газету.
— Кто сказал эти слова? — взволнованно спросил Чарухин.
— Генерал Каменский, когда финны окружили его войска под Оранайсом.
— Ну, и что же?
— Финны были разбиты.
— Я так и знал, — коротко сказал Чарухин. — Еще немного, и мы это тоже сделаем. Ничего у них не выйдет!
Ему не хотелось оставаться в помещении. Он поспешно одел полушубок, взял винтовку и, позвав политрука Соколова, вышел на двор.
По небу плыла светлая луна. С нескольких сторон на нее наступали однотонные серые облака. Черные густые тени легли на снег.
Чарухин шел широким, торопливым шагом и с удовольствием вдыхал морозный воздух.
— Ты бы застегнул полушубок, — посоветовал Соколов, — простудишься!
— Нет, мне жарко!..
Лес точно застыл. Снег толстым слоем лежал на ветвях и искрился, переливаясь в голубом отсвете луны. На высокой елке какой-то мелкий зверек, торопливо перепрыгивая с ветки на ветку, столкнул небольшой комочек снега. Он быстро рассыпался, и по воздуху, рея и кружась, замелькали, как искры, снежинки.
Чарухин проследил взглядом за реющими снежинками и неожиданно для себя громко сказал:
— Как хорошо жить! Вот я сейчас впервые, по-настоящему почувствовал, что такое жизнь.
Дальше они шли молча. Чарухину не хотелось говорить. Он чувствовал, что его переполняет возбуждение. Волновало то, что прочитал комиссар, волновала эта странная, таинственная ночь и пушистые снежинки, и равномерное, непрестанное уханье дальней артиллерии. Он прислушался к гулу разрывов, к далекому треску автоматов, но сейчас все это не вызывало, как обычно, тревогу, а наоборот — возбуждало все больше.
«Не выйдем отсюда живы, не разбивши врага», — вдруг вспомнил он слова генерала Каменского.
На высоте, где стояла рота Захарова, вспыхнула сильная стрельба. Она постепенно все приближалась и охватила правый фланг обороны.
Чарухин махнул рукой Соколову и прошел к землянке, где помещался политрук Разумов.
— Почему стрельба? — спросил он, спускаясь в землянку.
Разумов сидел у печки.
— А, это ты, Чарухин? — повернул он голову. — Чорт его знает! Послал сейчас узнать, в чем дело. Пронюхали финны, должно быть, что пополнение к нам движется. Вот и хотят воспользоваться, пока не подойдут части.
— Что? В атаку идут?
— Сейчас — не знаю. А вечером дважды бросались. Только безрезультатно.