— А где же ты обгорел? — спросил Чарухин, оглядывая сожженные брови и волосы.
Колька торопливо рассказывал о налете финских самолетов, о том, как бомба попала в дом, зажгла его и как все бросились спасать оставшееся в помещении имущество.
Чарухин слушал молча, не перебивая и не спуская взгляда с худощавого лица приятеля. Он искал на лице Николая следы усталости и тяжелых переживаний, но не мог найти. Колька возмужал, но в глазах был тот же блеск, и так же, как раньше, он любил посмеяться.
— Ну как у вас в дивизии? — спрашивал Чарухин.
— У нас? Как обыкновенно. Стоим в обороне, готовимся к наступлению. Финны войск нагнали уйму. Нагнали, не жалеючи: стоит только наружу показаться, так они такую трескотню поднимают. Но и мы спуску не даем. Они по несколько раз в день идут в атаку — ни черта не получается. Боеприпасов у нас достаточно. Вот с продуктами дело плоховато.
— Подожди, да как же я тебя не накормил! — всполошился Чарухин. — Ну, и балда!
— Да не надо, — успокаивал его Колька. — Меня у комбрига доотвалу накормили. А в дивизии немножко животы пришлось подтянуть. Обоз-то ведь приходит не регулярно. Ну, ничего. Народ держится. Каждый понимает, что надо выждать, что придут свои, что мы раздавим врага. Подумаешь об этом, и кажется, горы свернул бы. Нельзя этого рассказать, увидеть надо.
— Нет, я все представляю, — перебил его Чарухин, — все понимаю. Вот посмотришь тут на наших ребят. У нас днем и ночью непрерывная стрельба. А как держатся! Ну и люди! Такая гордость за своих, такая гордость за армию, что вот словами тебе передать не могу. Кажется, так бы и бросился к вам навстречу!
— Как у вас бой начнется, — усмехнулся Колька, — у нас все слышно. Есть там над Ладогой один обрыв. Вот как загудит у вас артиллерия — все, кто могут, на обрыв. И у каждого мысль: «Наши там». Стоишь, слушаешь, а перед глазами зарево полыхает от горящего в городе угля. И кажется, что уже по озеру свои ползут. Когда же части подойдут?
— Чудак ты. В два счета хочешь? — засмеялся Чарухин. — По дороге подкрепление встретил? А сзади идут — не счесть. Надо выждать, а потом в кольцо возьмем. Ни один не уйдет. Да ты слыхал, что на Карельском делается? За последние два дня двести семь оборонительных укреплений взяли наши да тридцать шесть самолетов финских сбили. Это тебе не шуточки. Рушим всю их твердыню. Погоди, и у нас тут дело будет.
В комнату влетел Бобров и удивленно остановился. В руках у него было кружевное женское платье, соломенная шляпа со страусовым пером и длинные белые лайковые перчатки.
— Ты что это? — сразу подскочил Чарухин. — Откуда барахла набрал?
— На чердаке. А что? Хороши? — поспешно спросил Бобров, посматривая на причудливые воланы и прошивки. — Ты как, Чарухин, думаешь, подойдет? Мне сейчас доктор все по фигуре приладила. Вечер тут устраиваем, — объяснил он незнакомому худощавому парню, с которым сидел Чарухин, — частушки будем петь. Вот тебе и наряд.
Все втроем с интересом разглядывали необычайный наряд с длинным шлейфом и сейчас же стали облачать в него Боброва.
— Ну, как идут дела? Репетиция прошла? — с увлечением расспрашивал Чарухин. — Да ты посмотри, Колька, вот красота, — выкрикивал он.
— Иди на репетицию, а то опоздаешь, — захлебывался смехом Чарухин, подталкивая Боброва.
— Да что ты. Она уже кончилась, — сразу изменял тон Бобров. — Вот завтра будет генеральная, а после завтра… Побегу погляжу, там комиссар репетирует с Захаровым. Ну, и стихотворение же он написал. А ты спи, спи. Через два часа заседание президиума комсомола. Тогда я тебя разбужу.
— Может быть, действительно соснуть? — обернулся Чарухин к Кольке. — Э, да и у тебя глаза слипаются. Давай, ложись рядом со мной. Тебе же сегодня в ночь обратно выходить, да и мне в оборону надо.
Бобров ушел, они расположились рядом на койках и сейчас только почувствовали, как им хочется спать.
Укладываясь поудобнее, Чарухин нащупал под подушкой небольшой пакет. Перед уходом в оборону он второпях положил сюда свою только что полученную от фотографа автобата карточку и совсем забыл об этом. Теперь он ее вытащил и снова стал разглядывать.
— Не спишь? — тихо спросил он Кольку и протянул ему карточку.
— Хорошо, — одобрительно сказал Колька.
Перекинувшись еще несколькими фразами, оба заснули.
Чарухин проснулся от громкого шума. Кольки уже не было, комната была полна народа, и около сидящего в кресле комиссара стоял кто-то в широком белом маскхалате.
— Да ты уж расскажи еще раз всем, с начала, — сказал комиссар.
Чарухин с недоумением разглядывал толстого, неуклюжего человека. «Да ведь это же Садков, — подумал он, с удивлением вслушиваясь в знакомый раскатистый голос. — Только уж больно толст в этом наряде».